— Это уже от Серкебая-ага зависит, — успокоил его Жалмен. — Да, Сереке, ты вот о чем поговори с дочерью. Если уж, на наше несчастье, Жиемурату удастся создать колхоз, то потребуется сторож. Так пусть Айхан предложит на это место ходжу. Жиемурат, думаю, не станет возражать — он не раз отзывался о ходже с одобрением.

— Когда собрание-то будет?

— Скорей всего, в этом месяце — тянуть они не собираются. Еще Жиемурат говорил, что завтра поедет в район.

— Это еще зачем? Не в ГПУ?

— Нет, он хочет через райком достать обстановку для конторы.

За дверью послышались шаги.

— Намотайте на ус, о чем мы тут говорили и что надо делать, — сказал Жалмен и откинулся на подушку.

Серкебай и суфи тоже привалились к своим подушкам, и когда в комнату вошли Ажар и Айхан, то застали всю компанию за ленивой досужей беседой...

25

Айхан во всех подробностях передала Жиемурату свой разговор со старой Сулухан. Так как это были первые ее шаги в комсомольской работе, то она сомневалась — правильно ли, например, сделала, прибегнув к помощи сказки.

Жиемурат улыбнулся:

— Порой и сказки — действенный агитационный прием! Молодец, молодец, Айхан!

Девушка зарделась от этой похвалы.

А у Жиемурата, когда он увидел на ее щеках румянец и заглянул в ее искрящиеся глаза, отчего-то вдруг сладко защемило сердце.

Айхан опустила взгляд, уставилась в стол, покрытый красным сукном.

Жиемурат, подавив легкое волнение, принялся рассказывать, что произошло в ауле в ее отсутствие. Когда он дошел до ареста Омирбека, Айхан вскинула голову:

— Неужто правда? Ведь он такой старый и слабый!

— Ну, это еще ничего не значит. На преступления способны не только сильные, слабые тоже бывают и жестоки, и мстительны. Иной уж такой овечкой прикинется, а в душе — волк волком! — Жиемурат по-прежнему не считал себя вправе во всеуслышание оспаривать действия следователя. — Я не раз пил чай в доме Омирбека-ага, и, сознаюсь, он казался мне и добрым, и честным. Но ведь кто его знает... Поговаривают, что он был не в ладах с Айтжаном.

— Да, однажды Айтжан-ага нашел у старика хлопок.

— Вот видите. И еще рассказывают — будто поймали в ауле как-то одного вора, а Омирбек-ага вступился за него, и его отпустили...

— У старика доброе сердце, он всех жалеет.

— Так-то оно так... Только этот вор, оказывается, был подослан Джунаид-ханом, чтобы грабить простой народ.

— Ой-бей! — это было новостью для Айхан, нужно было время, чтобы осмыслить ее, и девушка перевела разговор на другое. — А как с колхозом, Жиемурат-ага?..

— Уборка хлопка отняла у нас все силы и все время, — Жиемурат улыбнулся. — Ну, и вас ждали. Вот теперь можно начинать.

В дверь постучали. Жиемурат и Айхан удивленно переглянулись: до сих пор в ауле не принята была такая деликатность.

— Войдите! — крикнул Жиемурат.

В комнату шагнул Давлетбай. Усевшись на стуле, он посмотрел на Айхан и сказал:

— Поздравляю с первым успехом!

— С каким таким успехом?

— Только что видел Бибихан. Мать разрешила ей вступить в комсомол.

Во взгляде Жиемурата, тоже устремленном на Айхан, светились теплота и гордость. Он проговорил, обращаясь к Давлетбаю:

— Если так, то надо скорей ее принимать. Чем больше комсомольцев, тем лучше. Ведь когда мы организуем колхоз, то, естественно, первыми подадут заявления коммунисты и комсомольцы.

Айхан хотела было сказать, что в комсомол принимают не затем, чтобы только пополнить ряды будущих колхозников, но сдержалась. Жиемурат тоже ведь знает, что говорит. Да и не к лицу ей, только что возвратившейся в аул, тут же выскакивать со своими суждениями. Она кивнула:

— Хорошо. Пусть вступает, раз сама так порешила. Я помогу ей получить рекомендации.

— Жиемурат-ага, а где нам проводить собрания? Можно — в новой конторе?

Айхан повернулась к Жиемурату:

— Ах, да, вы ведь, как я слышала, заканчиваете строить контору? Вот это правильно! А то ведь, действительно, негде собираться. Не на улице же, в такую-то холодину.

— Вот, строим, — словно бы извиняющимся тоном сказал Жиемурат и снова обратился к Давлетбаю: — Помещение — к вашим услугам. Уж наших-то комсомольцев не обидим. А к лету сладим дома и для колхоза, и для комсомольской ячейки. Это — наши штабы! Штабы решительного наступления на отживающий мир!

Дверь открылась, и в нее просунулась голова Ажар:

— Дочка, к тебе пришли!

В общей комнате Айхан увидела Бибихан и ее мать и бросилась обнимать подругу:

— Астапурла! Видно, долго тебе жить — легка на помине! Мы только что говорили о тебе.

Бибихан с восхищением и завистью смотрела на городской наряд Айхан. Когда та достала из сундучка цветастый платок, Бибихан так и впилась в него горящими глазами. А получив этот платок в подарок, от радости долго не могла вымолвить ни слова.

Ажар собралась было готовить для гостей обед, но Бибихан сказала, что она ненадолго, просто забежала, чтобы повидать Айхан.

— Слушай, давай навестим Улмекен-женге! — предложила Айхан.

Бибихан охотно согласилась, и они поспешили к Улмекен.

Женщина просияла при виде подружек, чуть не плача от счастья, обняла и расцеловала обеих.

Айхан в городе беспокоилась за вдову: как бы не зачахла от горя! И сейчас, всматриваясь в нее, радовалась в душе: перед ней была прежняя Улмекен! Лицо, правда, немного побледнело и осунулось, но и походка, и повадки нисколько не переменились. Все такая же быстрая, расторопная, аккуратная. И дома — чистота и порядок. По стенам для тепла развешаны коврики, алаша из шерсти. Одежда, посуда — все на своих местах. И все же в юрте словно бы поубавилось достатка и уюта. На циновке из куги одно лишь корпеше. И возле очага постель — лишь на одного человека. Старая кошма свернута и заткнута в угол... Но все — чистое, нигде ни пылинки.

Хозяйка хотела было постелить гостям, но Айхан придержала ее за руку.

— Не надо, женге. Мы и на кошме посидим.

Когда она, устроившись вместе с Бибихан на кошме, вынула из кармана и протянула Улмекен соску, та сначала даже не знала, что с ней делать: повертела в руках, сунула в рот, пососала. Передала соску Бибихан, и девушка тоже попробовала ее пососать.

— Это для твоего сынишки, женге, — с улыбкой сказала Айхан. — Вот организуем колхоз, эти соски нам пригодятся. Когда матери уйдут на работу, женщина, которую мы выделим для ухода за детьми, будет кормить их с помощью таких вот сосок.

Поблагодарив Айхан, Улмекен вышла и, вернувшись с охапкой тамариска, развела в очаге огонь, потом обратилась к Айхан:

— Ну-ка, расскажи нам, что ты повидала в городе.

Айхан вовсе не хотелось хвалиться, — пришла она к Улмекен лишь затем, чтобы справиться о ее здоровье, о жизни, подбодрить ее. Но от нее ждали рассказа об учебе, о днях, проведенных в городе, и ей ничего не оставалось как приняться за такой рассказ.

Смеясь, поведала она о том, как по приезде в город первое время только смотрела вокруг, раскрыв рот, и не решалась шагу ступить из общежития — ведь она знала в городе одного лишь Дарменбая.

Потом постепенно освоилась с обстановкой, уразумела, где юг, где север, и стала уходить — когда и куда ей хотелось.

Скоро на курсах сколотилась группа из каракалпакских девушек и джигитов, и они старались держаться друг друга.

— В ауле-то мы живем как козлята на привязи, — говорила она. — А в городе я даже забыла, что девушку можно силой выдать замуж и что женщине по своей воле нельзя отлучаться из дома, нельзя смотреть на иноверцев... Муллы заморочили нам головы — такие, как суфи Калмен!.. Это им, видно, на руку. А для Советской власти все равны, и женщины, и мужчины, она всем дала одинаковые права! Вот будет комсомольское собрание, я выступлю, скажу об этом.

— А ты, сестренка, не торопись. Может, и не муллы виноваты. Они ведь все старые, мудрые...