И прогнали молодого бая с веселого тоя.

Идет тот по улице, весь горит от стыда. Нет большего позора, чем когда уж друзья тебе не верят. Ты им — правду, а они тебя на смех. И припомнил он тогда предсмертные отцовские слова, и подумал:

«Чем жить так — в унижении и позоре, — лучше и вправду повеситься!»

Придя домой, взял байский сын кушак, привязал его в своей комнате к перекладине, о которой ему говорил отец, влез на скамеечку, накинул петлю на шею и отшвырнул скамейку ногой. А перекладина под тяжестью его тела — трах, и переломилась. И что бы вы думали, шеше, — да видеть вашим глазам одно хорошее! — сверху посыпались на пол серебряные монеты, да так густо, что заполнили чуть не всю комнату.

Старуха от изумления даже привстала на своем месте и схватилась рукой за ворот платья:

— Ой-бей! Значит, старый бай, — да буду я его жертвой! — заранее заложил в потолок серебро! Вот уж верно: провидец и мудрец! Угадал, что ждет его сына, и позаботился о его судьбе. Ай, умница, ай, молодчина!

Дождавшись, пока Сулухан кончит изливать свой восторг, Айхан проговорила:

— Слушайте, что дальше-то было. Когда свалилось на молодого бая такое богатство, он воспрял духом. И снова присоединился к сорока джигитам. И снова стал занимать на тоях, за дастарханом, самое почетное место. Джигиты ловили каждое его слово, каждый жест, смеялись его шуткам, слушались его приказов. Как-то, в разгар тоя, вышел он на улицу и, воротившись, сказал:

«Вай, джигиты!.. Что я во дворе-то видел!.. Корову сосет полосатый осленок!»

На этот раз никто и не подумал усомниться в его словах, все дружно согласились, что такое вполне могло быть.

— Ой-бей! — опять изумилась старая Сулухан. — Гляди-ка, что деньги-то делают!

— Да, шеше, иные из-за денег на все способны. Есть люди, которые во всем ищут выгоду. — Айхан помолчала. — Вот вы говорите, к вам жена суфи Калмена заглядывает. А не думали: с чего бы это она в ваш дом зачастила? Ведь такие, как суфи и его женушка, трутся обычно возле богатых да знатных. И нате вам — теперь она к беднякам, вроде вас, в друзья набивается! Неужто ж просто так, поболтать заходит? Не верится!

Сама-то Айхан подозревала, что жена суфи уговаривает родителей Бибихан не пускать дочь в комсомол.

— Ох, что-то недоброе у нее на уме, — продолжала Айхан. — Ведь эти лисы и во сне видят, как бы украсть птицу счастья, севшую вам на плечо.

Старуха смотрела на Айхан удивленно и с уважением:

— Ой-бей, золотце мое, и где ты ума-разума набралась? Такая молодая... И в ауле у нас совсем недавно... А про все-то знаешь, обо всем-то догадываешься.

— Недаром же говорится, шеше, — улыбнулась Айхан, — на месте сидишь — так ты циновка, а движешься — так ты река. Я ведь в городе не бездельничала — училась. Да и комсомол на многое раскрыл глаза. Комсомол — это тоже хорошая школа.

— А мы-то, глупые, считали, что комсомол только портит девушек! Моей Бибихан — твою бы мудрость.

— Вступит в комсомол — у нее вырастут крылья!

— Тогда пускай поскорей вступает! Вы ее примете?

— Мы будем ей рады.

— И она станет такой же разумницей, как и ты?

— Ой, шеше, что вы меня-то так хвалите! Мне неловко...

— А ты все такая же скромница, как и была. Нынче же скажу дочке: поступай в комсомол, иначе и на порог не пущу!

Айхан знала решительный нрав старухи и в душе радовалась своей маленькой победе, радовалась, что сумела так быстро и успешно выполнить поручение Жиемурата.

* * *

После того, как от Серкебая ушла Сулухан, другие гости тоже начали разбредаться по домам. Лишь Жалмен да суфи Калмен словно и не помышляли об уходе.

Жалмен заглянул в комнату к Жиемурату и, вернувшись, сказал громко — так, чтобы Жиемурат мог его услышать:

— Грех пренебрегать угощеньем, привезенным из Турткуля! А мне тем более — хозяйки-то моей сегодня нет дома.

Серкебай повернулся к жене:

— Постели-ка нашему Жиеке.

Старуха, понимавшая мужа с полуслова, скрылась в соседней комнате. Наклонившись к Жалмену, Серкебай шепотом сказал:

— Что-то ходжи не видать.

— Ушел по делам. Завтра должен вернуться, — тоже шепотом ответил Жалмен и, услышав шорох за дверью, повысил голос: — А ты молодец, Серкебай-ага, что согласился отпустить дочь на учебу. И Жиемурат, оказывается, правильно тогда советовал. Теперь она настоящий человек, полезный аулу. И тебе — достойная помощница!

Суфи с недоумением воззрился на Жалмена:

— Эй, что ты говоришь!

— Болван! Это я для Жиемурата, — прошипел Жалмен. — Не слышишь — кто-то ходит за дверью? Может, нас подслушивает?

— Там же твоя Ажар.

— Э, осторожность никогда не мешает.

В это время в комнате появилась Ажар, и Серкебай, подавшись к ней, спросил:

— Как там мой боле? Спит?..

— Я ему постелила, он тут же лег. Вроде, уснул.

— Тогда сходи-ка к шеше-верблюдице да приведи дочку, что-то она задержалась.

Когда Ажар скрылась за дверью, головы всех троих сблизились, и Жалмен тихо сказал:

— А вообще-то, насчет Айхан — разве я дал неверный совет? Разве плохо, что она окончила учебу? Жиемурат после этого стал доверять нам еще больше. А главное: если тут организуется колхоз — у нас будет там свой человек.

— Какой еще колхоз? — возмутился суфи Калмен. — Мы не должны этого допустить!

— Спокойней, суфи-ага. Я же сказал: «если». А потом, надо трезво смотреть на вещи. Возможно, Жиемурату удастся привлечь крестьян на свою сторону. И тогда нам придется примириться с колхозом... Не лезть же на рожон! Теперь так... Скоро вернется и Дарменбай.

Суфи наклонился к Жалмену, чуть не уткнувшись ухом в его подбородок:

— Говори громче — ничего не могу разобрать. Великий аллах, скоро мы жестами начнем объясняться!

— Я говорю: вот-вот Дарменбай приедет из города. Жиемурат почувствует себя уверенней. Еще козырь ему в руки! А до этого он завершит строительство конторы. Что ж, пусть она переживет Жиемурата! Видимо, Сереке был прав, нет смысла ее поджигать. Я было попробовал — вопреки его советам — да чуть не попался...

Он рассказал, как ночью пробрался в контору, как его застали там Темирбек и Жиемурат и от одного еле удалось улизнуть, а перед другим — оправдаться.

— Я слышал, как контора будет готова, так они соберут весь аул и поставят вопрос о колхозе. Каждому коммунисту и комсомольцу поручено подготовить к вступлению в колхоз хотя бы по одному крестьянину.

— Япырмай!.. Вот ловкачи! — воскликнул суфи, но Жалмен оборвал его:

— Дай договорить, суфи-ага! Пусть они хитры, но ведь и мы не лыком шиты. Мы тоже будем готовить людей. Собрание должно пойти за нами! Самим нам выступать против колхоза рискованно. Но представляете, как скорчится Жиемурат, если кто-то заявит о своем желании вступить в колхоз, а наши люди зашумят: хочешь, так вступай один, а нас туда не загонишь! Надо на общем же собрании сорвать замыслы Жиемурата! Теперь дальше... Когда я сейчас зашел к нему, он сказал мне, что дал Айхан комсомольское поручение: вовлечь в комсомол других девушек, и начать с Бибихан.

— А я-то думаю: чего она застряла у шеше! — сказал Серкебай. — А она там, значит, агитацию разводит... Ишь, прыткая, не успела приехать, а уже на побегушках у Жиемурата!

— Ты не горячись. Он ведь не сказал ей: сегодня же приступай к делу. Да и что она вот так, с ходу, может предпринять? Верно, просто никак не наговорится с подружкой после долгой разлуки. Но в дальнейшем, Сереке, ты будь с ней построже, не выпускай вожжей из рук!

— Это можно. Да я ей просто прикажу — не совать нос куда не следует.

— Э, нет, приказами тут толка не добьешься!

В разговор вмешался суфи Калмен:

— Молодые-то девушки завистливы и честолюбивы. Вот ты и скажи дочери: ты, мол, ученая, тебе быть первой в ауле! А если комсомолками станут Бибихан, а за ней и другие, так они тебя в тень оттеснят! Может, она клюнет на это... Хотя... — Он сокрушенно вздохнул. — Ох, нельзя верить нынешней молодежи, особенно — которая с образованием. Айхан, того гляди, почуяв волю, распрыгается, как жеребенок, и спутает все наши карты.