— Да вон она! — воскликнул Жиемурат.

А когда арба приблизилась, удивленно поднял брови:

— Хау! Арба-то пустая!

Работа остановилась. Все глазели на дорогу, махали руками:

— Хау! Хау! Скорей!

Когда арба подкатила к ним, то оказалось, что на ней — только арбакеш Отеген.

— Где же остальные? — спросил у него Жиемурат.

— По домам разошлись.

— Как разошлись? Почему?

— А я знаю? Шумели, шумели, а потом слезли с арбы и деру — в аул.

— Ничего не понимаю! — У Жиемурата был расстроенный вид. — Ведь они же ехали к нам?

— Ну, ехали. А на полдороге велели мне остановиться, да и были таковы.

Хм... Не видел, кто сошел первым?

— Вроде, Омирбек-ага.

Больше из Отегена ничего не удалось выжать. Жиемурат повернулся к крестьянам:

— Не будем терять времени попусту! За работу!

И вновь лес огласился стуком топоров, визгом пил, шорохом бревен, которые волокли к арбе.

* * *

Хотя старики и отказались работать, это не помешало остальным вовремя управиться с заготовкой строительных материалов — можно было приступать к строительству конторы.

В этот день Жиемурат встал пораньше, когда еще только начало светать, и поспешил к месту, выбранному под контору.

Было так холодно, что плевок застывал на лету и падал на землю твердой льдинкой. Но Жиемурат, казалось, не ощущал мороза и даже не опустил ушей своей каракулевой шапки.

Некоторое время, в ожидании строителей, он прохаживался взад и вперед, со сплетенными за спиной руками, потом, томимый бездействием, принялся связывать в узел ветхие тряпки.

За этим занятием и застали его подошедшие Темирбек и Давлетбай. Следом явился Жалмен. Все трое, опоздав, чувствовали себя неловко и, поздоровавшись с Жиемуратом, тут же взялись за лопаты и начали рыть ямы для столбов.

Кроме них, с восходом солнца явился только старый Омирбек. Жиемурат после вчерашнего рассказа Отегена о поступке старика затаил на него обиду, и вместо того, чтобы обрадоваться его приходу, нахмурясь, строго спросил:

— Почему опаздываете?

Омирбек, оглядев безлюдную строительную площадку, усмехнулся, ответил поговоркой:

— Гляди, какой грозный! Пасешь всего пять коз, а рассвистелся на весь мир!

— Хм... А почему не пришли остальные? — вопрос звучал требовательно, словно Омирбек был в ответе за весь аул.

— Не пришли, и весь сказ. И не придут. Да и я, пожалуй, пойду, нечего мне тут делать. Я не батрак, чтоб ты на меня покрикивал.

Жиемурат смотрел на старика с удивлением: ишь, какой ершистый, и куда только подевалось его добродушие!

— Ладно, ага, не серчайте. Сами видите — есть отчего вспылить. А откуда вы знаете, что больше никто не придет?

Тут к старику подступил Жалмен: сверкая глазами, налитыми яростью, прохрипел:

— Ну, говори! Откуда тебе это известно? — он притопнул ногой. — Сговорились, негодяи!

Омирбек был не из тех, кто держит камень за пазухой: что у него на душе — то и на языке. Пропустив мимо ушей выкрик Жалмена, он горячо заговорил:

— Ты слушай, я тебе все разобъясню. Уж как мы были счастливы, что вырвались из-под власти богатеев, стали сами себе хозяева. Ан нет, богачи опять хотят нас заставить плясать под свою дудку, обратно в батраков превратить...

— Погоди, погоди, — лицо Жиемурата выражало досаду и недоумение. — Какие еще богачи?

Омирбек гневно глянул на него из-под насупленных бровей:

— Ты со мной в прятки-то не играй! Мы все про тебя узнали. Ведь отец у тебя бай, так? Ловко же, братец, ты водил всех нас за нос! Мы-то думали, ты большевик, всей душой — за народ. А ты нас обманывал! Ничего, скоро в ГПУ услышат, кто ты такой. А пока мы все порешили: не будем на тебя работать!

Старик выложил все, что было у него на сердце. Жиемурат слушал его, не перебивая, лишь напряженно морщил лоб и покусывал губы. Он попробовал было выяснить, кто все это о нем рассказывал, но старик не любил прятаться за чужие спины, и если уж удавалось в чем его убедить, то он потом высказывал это от своего имени.

В ответ на расспросы Жиемурата он только буркнул:

— Все так говорят.

Жиемурат, ни о чем больше не допытываясь, отправил Темирбека, Давлетбая и Жалмена собирать людей на работу.

Оставшись наедине с Омирбеком, он сказал как можно проникновенней:

— Да поймите же, ага, я ведь этот дом не для себя строю. Для всех вас двери всегда будут открыты: приходите со своими бедами, заботами и радостями, спрашивайте, обсуждайте, спорьте. Когда создадим колхоз — будем устраивать тут собрания. А летом понастроим еще зданий: под школу, под клуб. Это все ваше, и для вас!

— А ты не считай нас за дураков-то. Мы это все понимаем. Не те нынче времена, чтобы баи принуждали нас для них возводить хоромы. Но нутро-то байское не скроешь! Отец твой с народом не считался, и ты идешь по его стопам. Виданое ли дело — в такой мороз выгонять людей на работу!

— Да вы же сами... — начал было Жиемурат, но, не договорив, махнул рукой.

Ни словом больше не перемолвившись с Омирбеком, он дождался, пока подойдет народ и, обращаясь ко всем, спокойно, не повышая голоса пересказал свой разговор с Омирбеком, а потом повел речь о себе, о своей жизни:

— Вы знаете: мое имя — Жиемурат. Отца моего звали Муратом. И если бы вы захотели, то легко могли бы выяснить, что был он бедняком из бедняков. Всю жизнь пас байский скот на берегах озера Дауткол. Всю жизнь терпел нужду и байский гнет. Своего ничего у него не было. Он и умер в хозяйском хлеве... — Жиемурат помолчал, глаза его потемнели. — А скоро после его смерти заболела мать и тоже умерла. Остался я сиротой..

Он вскинул голову, голос зазвучал тверже, звонче:

— И если бы не революция, не Советская власть, не партия — мне тоже было бы суждено, как и отцу, и жить, и помереть нищим, подневольным пастухом. Но на мое, на всеобщее наше счастье, грянул Октябрь, и новая, народная власть, Ленинская партия протянули руку помощи моему народу! И перед сыновьями бедняков открылась широкая дорога... Как-то, не зная, куда деться, прикорнул я в тени старого, заброшенного дома. Лежу, свернувшись калачиком, вдруг чувствую — кто-то треплет меня за плечо. Открыл глаза, а надо мной — русский. Я перепугался, вскочил на ноги да и пустился бежать. Бегу и слышу: русский смеется, добродушно так, от всей души. Я остановился. А он подошел ко мне и начал меня расспрашивать по-каракалпакски, кто я такой, откуда, у кого в услужении. Ну, тут я немного успокоился, рассказал ему про себя. Он задумался, погладил меня по голове и говорит: «Сирота, значит?.. Что же ты не пошел в интернат?» А я и слово-то это — интернат — впервые услышал. Русский догадался об этом, улыбнулся: «Э, темнота, темнота!.. Ладно. Я отведу тебя в интернат. Там тебя накормят, дадут одежду — а свои лохмотья выбросишь, чтобы и не вспоминать о них! Ну?.. Пошли?..» Я подумал: а, хуже-то все равно не будет! И отправился за своим новым знакомым. Мы переночевали с ним в одном доме, а на другой день добрались до Чимбая. Там он, как и обещал, устроил меня в интернат, я закончил начальную школу, потом меня послали учиться дальше — в Турткуль. Тот человек до сих пор жив. Если нужно — все подтвердит.

Жиемурат рассказал, как после окончания Турткульского сельскохозяйственного техникума вернулся в свой район агрономом, как вступил в партию. И вот с партийным заданием Багров направил его сюда, в аул Курама.

Устоявшуюся тишину нарушил чей-то голос:

— Скажи, а кто был тот человек, который привел тебя в Чимбай?

— Хау, я и забыл его назвать!.. Это был Багров — нынешний секретарь райкома партии.

Пожалуй, никого так не обрадовало выступление Жиемурата, как старого Омирбека. Он повернулся с просиявшим лицом к землякам, торжествующе воскликнул:

— Слыхали, дорогие? Набрехал нам кто-то про Жиемурата!

— А, может, он сам брешет? — послышалось из толпы.