— Ну, раз так, выберем Жалеке.

— Ишь, прыткий: выберем! Мы на это не имеем права. Выбирать будут другие. А мы должны подбить народ, чтобы все стояли за Жалеке, против Жиемурата. С мнением всего аула наши активисты вынуждены будут посчитаться.

В разговор снова вступил Серкебай:

— Только не вышло бы так, как было с Бектурсыном, — помните, когда наши старики заявились к Жиемурату и в молчанку играли? Замахнулись, да не ударили. Нет, если уж поднимать народ против Жиемурата — надо, чтобы все нас поддержали! И никто в кусты не прятался!

Жалмен не участвовал в этом споре — скромно помалкивал: ведь речь шла о нем самом. Но в душе он был доволен, что все дружно сошлись на его кандидатуре.

Взяв тыквенную табакерку с насыбаем и заложив щепоть себе под язык, Серкебай продолжал:

— Ходжеке, а твоя Улмекен не могла бы нам пригодиться? Женщина она добрая, серьезная, слов на ветер не бросает, ее все у нас уважают. К тому же большевистская вдова... Вот бы перетянуть ее на нашу сторону!

Но ходжа замахал руками:

— Нет уж, лучше с ней не связываться! Да она готова язык отрезать тому, кто хоть словечко скажет против Жиемурата!

Когда все уже расходились, Жалмен, желая успокоить ходжу, сказал:

— А насчет Омирбека ты не беспокойся. Уж я постараюсь так устроить, что он не только тебя — самого себя не узнает!

17

Между тем следствие по делу об убийстве Айтжана шло своим чередом.

В аул Курама из района приехал следователь и сразу же приступил к допросам. Он вызывал к себе всех, кто присутствовал на тое у Бектурсына-кылкалы и тех, кто не участвовал в тое, но мог что-то знать или видеть.

Исходя из свидетельских показаний, подозревать можно было многих, кроме явно отсутствовавших Темирбека и Дарменбая. Даже Давлетбая. Он ведь первым увидел труп, и как знать, не для того ли поторопился сообщить об убийстве в район, чтобы запутать следы и отвести от себя подозрение?

Пока, однако, следователь не пришел к определенному выводу. Он несколько раз наведывался в аул, говорил с людьми, изучал обстановку в ауле, но все полученные им сведения и собственные соображения держал в секрете, даже Жиемурата не посвящал в свои дела.

Жиемурат спросил у Жалмена, не говорил ли ему что следователь как доверенному лицу, но, оказалось, и Жалмен был в полном неведении относительно хода следствия.

В ауле постепенно привыкали к Жиемурату и все внимательней прислушивались к его словам.

Старики желали ему счастья и молили бога, чтобы он сам оказался вестником счастья, и благодаря ему на аул снизошло бы благоденствие; ведь недаром говорится: сноха приносит ребенка, гость — счастье.

Находились, правда, и такие, кто завидовал Жиемурату, сразу взявшему вожжи в свои руки.

Но Жиемурата, казалось, не интересовало, что о нем думают в ауле, и когда Темирбек, Давлетбай или Жалмен передавали ему слухи, ходившие о нем, он не выражал ни радости, ни огорчения.

Жиемурат жил одним: делом, которое ему поручил райком.

Вот уж четыре месяца, как он в ауле Курама. Про себя Жиемурат уже прозвал его «аулом-недотрогой». Ох, как трудно было здесь ладить с людьми, и сколько уже неприятностей успел он нажить. Брови у Жиемурата хмурились, когда он вспоминал о недавней уборке хлопка. Нелегкая, хлопотная пора.

Райком требовал: собрать и сдать весь хлопок — чтобы ни одной коробочки не ушло под снег! Требовал от него, Жиемурата. Но хлопок-то собирал не он, а крестьяне. Ему приходилось иметь дело с живыми людьми, причем очень разными: у одних характер был податливый, у других — колючий, упрямый. И надо было с каждым найти общий язык, стараться никого от себя не отпугнуть.

В то же время обстановка часто вынуждала его строго спрашивать с крестьян, принимать жесткие меры.

Когда удавалось попасть в район, Жиемурат с горькой усмешкой жаловался Багрову:

— Положение хуже некуда, мы между огнем и водой. Потакаешь людям, идешь им навстречу — так они перестают с тобой считаться. А возьмешь их в крутой оборот — грозят уйти из аула!

Багров выслушивал его вроде бы с пониманием и сочувствием, но кончал разговор одним:

— Ты должен создать колхоз — не потеряв ни одного хозяйства!

Ему нелегко настаивать... А Жиемурат не однажды попадал в сложные переплеты. Например, с Бектурсыном... Ну, эту-то историю удалось привести к более или менее благополучному концу. А вот другому крестьянину, у которого тоже был обнаружен шыгыршык, Жиемурат решил не давать потачки, и тот, видя, что на этот раз уполномоченный не собирается отступать, в одну из темных ночей со всем своим хозяйством скрылся, как говорится, в неизвестном направлении.

Следующим, из-за кого Жиемурату пришлось и поволноваться и поломать голову, оказался суфи Калмен. У него тоже нашли и хлопок, и шыгыршык. Жиемурат серьезно опасался, что суфи может покинуть аул. Больше всего его тревожило, что суфи наверняка постарался бы увлечь за собой своих многочисленных родственников, живших с ним в одном ряду.

Скрепя сердце Жиемурат попросил Серкебая:

— Мне самому неловко, а вы, боле, сходите-ка к суфи и успокойте его, уговорите, чтобы остался. Скажите, что мы ограничимся изъятием хлопка и шыгыршыка и не будем прибегать к закону.

Серкебай добросовестно выполнил это поручение, которое пришлось ему по душе, и суфи со своей родней остался жить в ауле Курама.

Да, тяжелый, привередливый аул...

Правда, Жиемурату кое-чего удалось все-таки добиться: Темирбек был принят в члены партии, а Давлетбай — в кандидаты. Так в ауле образовалась партийная ячейка. Теперь нужно было избрать секретаря.

Партийное собрание, на котором присутствовал сам Багров, проходило открыто, словно это были выборы председателя аулсовета, на него привалил чуть не весь аул.

Сразу же разгорелись страсти: многие, оказывается, рвались к почетной должности. Выборы явились своего рода весами, на которых взвешивались характеры людей, их отношение друг к другу, тайные побуждения и цели.

Хотя в начале собрания всем разъяснили, что секретарем ячейки может быть только член партии, большинство выступавших предлагало на этот пост беспартийных, лишь бы это был близкий человек, представитель рода, к которому принадлежал выступавший.

И никто не отвел своей кандидатуры, кроме Темирбека, заявившего, что он согласен с мнением райкома, выдвинувшего кандидатуру Жиемурата.

Пожалуй, больше всего удивило Жиемурата поведение Жалмена: когда назвали его фамилию, он раздулся от гордости, как индюк, и, выпятив грудь, победоносно поглядывал вокруг.

От провала Жиемурата спас Багров.

Выступив после всех, он сказал:

— Я вижу, каждый хочет, чтобы во главе ячейки был кто-нибудь из его рода. Но в ауле одиннадцать — двенадцать родов. А коммунистов, только и имеющих право занять этот пост, куда меньше, да и избрать-то мы должны лишь одного человека. Если мы изберем Жиемурата, ни один из родов не будет обижен: вы сами знаете, он в этом смысле лицо нейтральное, ко всем относится одинаково, никого не выделяя, никому не отдавая предпочтения по родовому признаку. Для него главное: как человек работает, как участвует в общественной жизни, а не из какого он рода. Думаю, такой руководитель, как Жиемурат, — для всех приемлем. Ну, и райком горячо поддерживает его кандидатуру.

Багрову удалось убедить большинство собравшихся, и секретарем ячейки был избран Жиемурат. Жалмен и его сторонники не решились дать Багрову открытый бой.

Вернувшись из района, где его утвердили в новой должности, Жиемурат вознамерился было тут же, не теряя времени, устроить у себя дома заседание партячейки.

Когда он сказал об этом Серкебаю, тот неожиданно возразил:

— Ты знаешь, боле, я всегда рад, когда в моем доме собираются люди. Но в последнее время что-то голова у меня побаливает, мне надобны тишина, покой... Да и такому большому начальнику, как ты, не к лицу собирать своих людей где попало, тебе надо обзавестись собственной конторой. Как молвится, прежде чем откочевать куда-либо — подготовь жилье на новом стойбище. Своя контора почету тебе прибавит, а честь одного — это честь тысячи, тебе почет — это и всему аулу почет!