— Нет, ага, это было бы неосторожно. Подумай сам: вчера Айтжан был убит, потом — Жиемурат. Это всполошило бы районные власти. И кому бы больше всего досталось? Активистам. И, в первую голову, мне. Уж за нас бы крепко взялись, не сомневайся! А сейчас нам надо об одном позаботиться: чтобы закрытый котел так и остался закрытым. Разумеешь, о чем говорю? Тут еще такое дело... В ГПУ — слава Жиемурату! — на меня полагаются в расследовании убийства Айтжана. Так что стоит мне только на кого навести подозрения, так его тут же и схватят. Уяснил, что нам это дает? Мы можем убрать с дороги любого, кто будет нам мешать!

— Не «выдать» ли тебе Темирбека?

— Исключено, ага. Против него никаких улик: в тот день он был на заседании в райсовете. Да и Жиемурат верит ему, как самому себе. Или... хм... как мне. Мы с Темирбеком вне подозрений.

— Значит, нужны улики? Тогда не стоит с этим торопиться. Если ты укажешь на кого-нибудь без достаточных оснований, так на тебя же станут косо смотреть. Еще, не дай бог, лишишься доверия, завоеванного с таким трудом. Надо последить за людьми — кто для нас опасней... И вырыть ему яму, в которую он наверняка рухнул бы!

— Точно!.. И тогда пусть попробуют оскалить на нас зубы!

— Все-таки... как с Жиемуратом?.. Ведь если оставить его в живых, так он будет добиваться своего — и, не ровен час, добьется?!

— Не добьется. Потому что мы этого не допустим! Мы будем чинить ему помехи — и когда в районе увидят, что он не справляется с порученным ему делом, то его отзовут и накажут.

Суфи задумался, прикрыв глаза, казалось, он дремал.

Жалмен, пошарив глазами по юрте и узрев кувшин с молоком, попросил налить ему в миску: одними лепешками он не насытился. Наполняя миску густым кислым молоком, суфи проникновенно сказал:

— Борода у меня черная — а душа перед тобой и перед исламом бела, как это молоко. Верь в мою преданность тебе и нашему делу!

Жалмен, однако, не склонен был до конца доверять суфи. Это был человек хитрый, приглядчивый, осторожный. Жалмен и зашел-то к нему, чтобы лишний раз продемонстрировать уверенность в своих силах, прочность своего положения, все растущего авторитета и этим подбодрить суфи, вдохнуть в него веру в успех задуманного.

Перед уходом он твердо заявил:

— Тебе не о чем волноваться, суфи-ага. Сейчас нам нелегко приходится, ничего, как-нибудь переживем. Не за горами время, когда сбудутся наши чаяния, и мы окажемся на коне! Ежели будет на то воля аллаха — скоро мы подомнем под себя этот аул, возьмем вожжи в свои руки!

* * *

В район Жиемурат наведался, чтобы рассказать о своих первых шагах в ауле и посоветоваться насчет дальнейших. Почти все райкомовцы одобрили и его действия, и планы на будущее, в том числе намерение отправить на учебу Айхан и Дарменбая. Это он должен был сделать в течение двух недель, а пока хоть немного подучить их грамоте, усадить за букварь.

Жиемурат пообещал Багрову, что сам примет над ними шефство. И тотчас по приезде в аул начал заниматься с обоими.

Айхан оказалась способной ученицей, она на лету схватывала все, что говорил Жиемурат.

Но и Дарменбай старался от нее не отставать: в нем взыграло самолюбие джигита.

Как-то вечером все трое сидели в комнате Жиемурата. Дарменбай отвечал вчерашний урок. Бедняга, видно, плохо его выучил, запинался, мямлил что-то невразумительное, и Айхан то и дело прикрывала ладонью рот, пряча улыбку.

Жиемурат, хотя и его тянуло улыбнуться, сохранял серьезность, слушал Дарменбая спокойно, не горячась, не сердясь. Так же сдержанно он приступил к объяснению следующего урока. Терпеливо, по нескольку раз он втолковывал, как называется та или иная буква, а потом заставлял Дарменбая повторять эти названия и выводить буквы на бумаге. После этого его подшефные должны были из только что выученных букв составлять слова.

Когда Жиемурат замечал, что ученики его устали, он давал им передышку. Правда, делал он это в основном из-за Дарменбая. Айхан занималась в охотку, быстро все запоминала, прилежно переписывала то, что писал Жиемурат.

Дарменбай же, уже вскоре после начала урока, принимался каждую минуту переспрашивать Жиемурата, у него вылетало из головы даже то, о чем только что говорилось.

Вот и сегодня по всему было видно, что Дарменбая сморила усталость. Он, правда, крепился, старался не выдать себя, во все глаза смотрел на Жиемурата, но на вопросы отвечал сбивчиво, и лоб его был в испарине. Жиемурат, бросив на него понимающий взгляд, предложил:

— А не подышать ли нам свежим воздухом? Прогуляемся, Дареке?

Дарменбая не нужно было упрашивать.

Айхан осталась дома, а Жиемурат с Дарменбаем вышли на улицу. Во дворе Жиемурат обратил внимание на турангиль — старый, сгорбленный, с искривленными ветвями. Он и прежде замечал это дерево, но проходил мимо, не особенно к нему приглядываясь. А сейчас подумал:

«Ничего не скажешь, хозяйственный мужик Серкебай. И дальновидный. Хоть дерево и старое, а он его оставил. Пока подрастут молодые деревья — можно укрываться от солнца в тени старика турангиля».

Они поднялись на береговую дамбу большого арыка, рассекающего аул надвое. Отсюда аул был виден как на ладони. От густого леса, на опушке которого он находился, веяло знобким ветерком. Шевелились редкие, последние листья на причудливо переплетенных ветвях турангилей. Поздняя осень...

Дарменбай исподволь наблюдал за Жиемуратом. Тот стоял выпрямившись, чуть выставив грудь: стройный, сухощавый, плечистый. Лицо смуглое с широким открытым лбом и прямым носом. Густые черные брови, нависавшие над глазами, делали его строгим. Улыбался он лишь уголками губ, но при этом все лицо светлело, становилось мягким, добрым.

Почувствовав на себе взгляд Дарменбая, Жиемурат посмотрел на него в упор, и тот, не выдержав, отвернулся и с каким-то ожесточением, злясь на самого себя, пнул попавшийся под ногу сухой пень. Ох, какой пронзительный, грозный взор у этого человека — невольно хочется отвести глаза!

Жиемурат, достав из кармана папиросу, жадно затянувшись, подставил лицо ветру:

— Добрый ветерок! — улыбчиво щурясь, он кивнул на крестьянина, провеивавшего на хирмане зерно. — Видишь, хорошие хозяева не теряют даром времени. Для них и ветер — помощник.

Складки на его лице разгладились, глаза потеплели. Он тронул Дарменбая за локоть, предлагая продолжить путь; они сошли с дамбы и двинулись по направлению к хирману, где трудился, вкупе с ветром, крестьянин. Долгое время оба молчали.

Затянувшуюся паузу нарушил Дарменбай:

— А знаешь, Жиеке, какой шум подняла вчера моя женушка?

— Из-за чего же?

— А все из-за этой... из-за учебы.

— Хм... Может, были какие другие причины?

— Да нет. Понимаешь, вбила себе в дурную голову, будто я, коли уж уеду в город, так домой больше не ворочусь. Ну, спутаюсь там с какой красоткой на высоких каблуках.

В глазах Жиемурата мелькнули веселые искорки:

— Так она у тебя ревнивая?

— Ого! За каждым моим шагом глядит.

— А ты не обращай на ее слова внимания. Мало ли что женщина сгоряча может нагородить! Их только слушай... Погоди-ка, Дареке... Ты вот сказал: вбила себе в голову. А может, кто другой решил ее попугать? Чтобы задержать тебя в ауле?

— Н-не знаю... Она и сама у меня хороша: попадет ей вожжа под хвост, так только держись!.. Ух, баба!

За разговором они и не заметили, как очутились возле хирмана с усердным крестьянином. Он уже сметал в кучу провеянное, алое, как кровь, просо.

Это был старик, с седыми волосами, в которых запуталась солома, с серым от пыли, усталым лицом.

— Ассалаума алейкум, Омирбек-ага! — с уважением приветствовал его Дарменбай.

Жиемурат тоже почтительно поздоровался со стариком, о котором уже много слышал.

Омирбек выпрямился, рукавом вытер запыленные веки и лоб:

— Хау, рад вас видеть. Проходите, братцы, не стесняйтесь.