— Я и сам думаю: с ним каши не сваришь, — согласился Серкебай. — А что, если действовать через его жену, а? Сам знаешь, какая это скандальная баба. Намекнем ей, что Дарменбай давно надумал податься в город да остаться там навсегда, женившись на другой... Так она на весь аул шум поднимет, и никакому Жиемурату с ней не сладить. Уж будь уверен, она засунет обе ноги Дарменбая в один сапог.

На некоторое время воцарилось молчание: нужно было поразмыслить над этой идеей.

Вытащив из кармана платок, Жалмен громко высморкался, не спеша заговорил:

— С женщиной может столковаться только женщина. Что если твоя Ажар займется женой Дарменбая? Пусть потолкует с ней по душам, заронит подозрения насчет ее муженька.

— Это, конечно, можно... Только вдруг Гулсим скажет: ты бы лучше присматривала за своей дочерью?.. Что ей ответить? Ведь наша Айхан тоже уезжает в город, а она девушка.

— Вот именно! Девушке-то что? Ей все равно когда-нибудь уходить из семьи. А вот ежели семью бросит Дарменбай? Это для Гулсим — нож в сердце! Пусть ей твоя жена так и объяснит.

— Ну, а как Жиемурат дознается, что Ажар голову морочила хозяйке Дарменбая?

— А в чем он может ее обвинить? Может, она за дочь, за Айхан, беспокоилась. Дочка едет в город с мужчиной. Какую мать это не озаботит? Вот она и надумала воспрепятствовать этому, сделать так, чтобы Дарменбай остался дома. Ясно? Ха-ха, да ежели Гулсим лишь во сне увидит, что Дарменбай женился в городе, и то уцепится за своего муженька обеими руками. Недаром говорится: даже пес свою плошку ревнует.

Серкебая одолевали сомнения. Ох, впутается он с этим делом в нехорошую историю. Но ему ничего не оставалось, как подчиниться Жалмену. Такая уж теперь у него судьба: во всем покорно следовать за батрачкомом, выполнять его советы и указания, помогать словом и делом. Он связан по рукам и ногам!

* * *

Так как Жиемурат с утра уходил к плотнику Нуржану, который мастерил для него мебель, то днем дом Серкебая пустовал и лишь к вечеру начинали собираться люди. Вечером поговорить с Серкебаем с глазу на глаз было невозможно. Поэтому Жалмен пришел к нему на другой день после их беседы о Дарменбае и, убедившись, что хозяин один, требовательно спросил:

— Ну, как? Говорил с женой?

— Все сделал, как условились. Растолковал ей, что она должна сказать Гулсим. Не беспокойся, уж моя Ажар сумеет напустить туману!

— Так... Вели ей действовать поосторожней. Не стоит выкладывать все сразу — пускай начнет разговор издалека и вливает ей в душу яд по капле, по капле... Тогда она вберет каждое слово Ажар, как песок воду. Ясно? Тут без хитрости не обойтись.

— Учту, Жалеке.

— Нам необходимо соблюдать осторожность. Не то попадемся им в лапы... Вот о чем я хотел тебя предупредить. Осторожность и еще раз осторожность!

— Да хватит меня учить! — обиделся Серкебай. — Я ведь тоже не зря прожил свои пятьдесят лет.

Жалмен вел разговоры не только с Серкебаем — он приглядывался и к другим людям, исподволь прощупывал их.

У него теперь была одна забота: собрать вокруг себя надежных помощников. Вон Жиемурат — всего несколько дней в ауле, а сколько уже успел привлечь к себе и белсенди, и простых крестьян! И он, Жалмен, тоже должен искать прочную опору. Особенно — из молодежи.

Перед его мысленным взором прошли все парни и девушки аула. На ком же остановиться, на кого готовить силки? Народ-то все сомнительный, ни на кого нельзя положиться! Ох, и времечко наступило... Шамурат? Нет, с ним надо ухо держать востро — комсомолец, из ретивых и непокорных. Может, Отеген? Отеген... Все чаше мысли Жалмена возвращались к этому парню. Увалень, и особой сообразительностью не отличается... Зато языком зря трепать не любит. Жадный, самодовольный, мстительный. Так ведь выбирать-то не приходится. А что мстительный, это даже хорошо. Мнения своего не имеет... Но уж если заберет что в голову, так упрется и будет стоять на своем — канатами его не сдвинешь! А ежели потерпит неудачу, так особенно не переживает, не вешает носа, не прячется в кусты. Что ж, Жалмену как раз такие и подходят — упрямые, самолюбивые. Жалмен для Отегена — большой авторитет, парень перед ним даже заискивает, не раз с подобострастием уверял, что аул, мол, пропал бы без такого батрачкома, да и ему Жалмен — как отец родной.

Родители Отегена в разговорах с Жалменом часто жаловались на сына: и несмышленый-то он, и своевольный. И при Жалмене строго наказывали своему чаду: «Во всем слушайся нашего батрачкома! Он плохого не посоветует. Свой нрав-то перед ним не выказывай... Недаром молвится: лучше быть под мышкой у хорошего человека, чем на голове у плохого!»

Жалмен прежде не слишком-то жаловал Отегена, относился к нему с пренебрежением. Но как раз Отеген ему и пригодится. Он должен прибрать парня к рукам, сделать своим верным слугой!.. Хм... Отеген уже становится джигитом, ветерок любовного вожделения щекочет ему ноздри... Но с девушками он неуклюж, не умеет ни шуткой перекинуться, ни поухаживать — только пожирает их жадным, похотливым взором. И верный способ затянуть его в сети — это посватать ему какую-нибудь красавицу. Если Жалмен этим займется, так парень наверняка окажется у него под сапогом! И не след это дело откладывать!

Обуянный нетерпением, Жалмен отправился к Садыку — сватать его дочь за Отегена.

9

Со дня приезда в аул Жиемурат лишь однажды смог побывать в районе.

Он зашел в местное отделение ГПУ, попросил ускорить следствие по делу об убийстве Айтжана. И порекомендовал Жалмена как человека, который способен оказать им непосредственную помощь. Кандидатура Жалмена, видимо, всех устраивала, в ГПУ пообещали, что будут поддерживать с батрачкомом тесную связь.

Когда Жиемурат, вернувшись и позвав к себе Жалмена, рассказал ему о переговорах в ГПУ, тот не стал скрывать своего удовлетворения:

— Молодец, правильно сделал! Уж я сил не пожалею, чтобы разоблачить подлого врага! Я сам поведу в ауле тайное расследование. Согласен?

Серкебай, присутствовавший при этой беседе, так и обмер — от страха и восхищения перед Жалменом.

А батрачком продолжал, горделиво выпятив грудь:

— Да если бы я был в ауле, когда убили нашего Айтжана, так негодяи не ушли бы далеко! Я бы насыпал им соли на ступни!

И он, вздохнув огорченно, добавил:

— Жаль — опоздал!

— Нет, Жалеке, еще не поздно, — сказал Жиемурат. — Уверен, мы еще нападем на след бандитов. Разыщем их — хоть под землей! В этом, запомни, я крепко на тебя надеюсь.

Жалмена распирало от радости и спеси, он был доволен тем, как сыграл свою роль. Еще бы: добился у Жиемурата полного и безусловного доверия!

С трудом оторвав от кошмы свое грузное тело, Жалмен тяжело поднялся и, распрощавшись с Жиемуратом и Серкебаем, поспешил к суфи^[12] Калмену.

Он застал суфи дома. Тот сразу смекнул, что Жалмен явился к нему неспроста. А по тому, как батрачком по-хозяйски разлегся на подушках и с какой жадностью съел лепешку, схватив ее с дастархана, суфи догадался, что Жалмен успешно справился с каким-то делом и полон самодовольства.

Оглаживая свою густую черную бороду, суфи спросил:

— Какие новости, сын мой?

— Отличные, ага! — Жалмен проглотил непрожеванный кусок лепешки, икнул. — Мне здорово повезло. Я нынче на самом лучшем счету у районного представителя. Он мне во всем доверяет. И ежели теперь кто надумает встать у меня на дороге, — он угрожающе нахмурился, — так я его мигом сровняю с землей!

— Дай-то бог, сын мой! — суфи молитвенно возвел глаза к потолку. — Уж мы на тебя надеемся, потому только и живы, что держимся за твой подол. Аллах не оставит своей заботой человека, преданного ему, не забывающего повторять «калиму». Все же, сын мой, я опасаюсь твоего Жиемурата. У таких, как он, нюх тонкий. Не лучше ли совсем от него избавиться?