Так, во власти невеселых дум, Жиемурат пролежал до рассвета. Он слышал, как поднялся и вышел из дому Серкебай, как он вернулся... Чтобы не мешать его молитве и не беспокоить хозяев прежде времени, Жиемурат притворился спящим, лежал неподвижно, не высовывая головы из-под одеяла.

Покончив с молитвой, Серкебай тихо, но властно приказал жене:

— Готовь чай!

Ажар, успевшая уже разжечь очаг, подкинула в огонь хворосту, поставила котел с водой. В комнате стало жарко.

Жиемурат, сделав вид, будто только что проснулся, отбросил с головы одеяло, сладко потянулся, сев на постели, сунул босые ноги в сапоги, хотя рядом стояли кожаные калоши хозяина, и вышел во двор.

Прибирая за гостем постель, хозяйка обратила внимание на сумку, висевшую на вбитом в стену деревянном колышке, и повернулась к мужу:

— Глянь-ка, какая у него толстая сумка. Уж не финагент ли?

— Финагент, не финагент, а птица, видать, важная. Из больших чинов!

За дверью послышался кашель — это Жиемурат предупреждал хозяев о своем приходе.

Шагнув в комнату, он взял медный кумган с водой, стоявший возле таза, у дверей, умылся и, вытирая лицо и руки старым, вылинявшим платком, который подала ему хозяйка, спросил Серкебая:

— Серкебай-ага, похоже, дом вы совсем недавно сладили?

— Угадал, братец. С месяц, как кончил строиться.

— Это вы правильно сделали! А то, гляжу, в ауле много недостроенных домов.

— Успел приметить? Да, братец, многие никак не управятся со стройкой. Видел, наверно, дом по соседству, со стенами без верха? Его Жалмен строит, наш батрачком. Да вот все не достроит!

— Стены-то высохли, можно уж выкладывать верхний ярус.

— Да ведь сам знаешь, к глине — вода надобна. А у нас арык пересох. Пришлось Жалмену рыть колодец. Вот выроет, тогда и долепит стены.

За чаем Жиемурат попытался было вернуться к разговору об убийстве Айтжана, но Серкебай опередил его:

— Про вчерашнее злодейство, братец, я тебе поведал все, что сам знаю. Я ведь в этот аул приехал года два назад, и до сих пор дивлюсь: ну, что за люди! Родных убитого — и то не додумались известить. А может, поленились.

— В ауле, значит, не догадываются, кто бы мог убить Айтжана? Кому бы это могло понадобиться?

— Да кого тут заподозришь? Открытых врагов у него, вроде, не было. И никаких следов злодей не оставил.

— Где его нашли?

— Во рву, возле арыка, уже мертвым. Рано утром комсомолец Давлетбай случайно его заприметил.

— Так, говоришь, явных врагов он тут не успел заиметь?

— Вроде, нет...

Судя по выражению его лица, Серкебай и сам был огорчен тем, что не может ничего прибавить к уже рассказанному. Жиемурат, ни о чем больше не допытываясь, молча прихлебывал чай. Серкебай, чувствуя себя неловко перед гостем, решил продолжить беседу:

— А ты, братец, из какого рода будешь?

— Из кунградского.

— Отец и мать у тебя живы?

— Я еще мальчишкой был, когда они умерли.

— Оба?.. Ох, бедняга! — Серкебай сокрушенно помотал головой. — А матушка твоя — из какого рода?

— Мои родичи по матери — из рода кенегес.

— О!.. — обрадовался Серкебай. — И моя мать из этого рода! Выходит, мы с тобой боле^[8]!

— Выходит, так, — Жиемурат рассмеялся. — Видите, я знал у кого остановиться!

Со вчерашнего дня Серкебая мучало любопытство, кто же такой его гость, откуда, чем занимается? Но он не знал, с какого боку к нему подступиться. Шутка Жиемурата придала хозяину решимости, он спросил:

— Ты работаешь где или учишься?

— Отучился!

— Ага. Значит, работаешь. И что же, это работа у тебя такая — разъезжать по аулам?

— Да не совсем так. Больше на месте сижу.

— А к нам зачем пожаловал?

— По одному важному делу.

Жиемурату пока не хотелось говорить, что его прислали организовать здесь колхоз.

— Уж не ищешь ли невесту? Так тут ничего путного не подберешь.

— Нет, жениться мне не к спеху.

— Так... У нас, конечно, имеются такие, кто не уплатил налогов... Вот, заглянул на днях лесничий, сказал, кто сколько должен за дрова.

Встретив недоуменный взгляд гостя, Серкебай умолк и красным платком не первой свежести вытер лоб, на котором от напряжения, выступила испарина. Он бы охотно продолжил расспросы, но неудобно было приставать к человеку, заведомо не желающему отвечать.

А Жиемурат, понимая его состояние, испытывал чувство вины перед ним: в самом деле, к нему — с открытой душой, а он в прятки играет! И чего, собственно, ему таиться? Верно молвится: бояться воробьев — не сеять проса. Серкебай — человек, вроде, неплохой и отнесся к нему доброжелательно. Почему не сказать ему прямо — ради чего он сюда приехал. Нужно ли вообще скрывать цель своего приезда? Все равно ведь придется о ней рассказать — не нынче, так завтра. Ну будет он бродить с загадочным видом по аулу — так люди начнут строить догадки, и кто знает, что они там напридумывают! Нет, правда лучше досужих толков!

— Вот что, Серкебай-ага. Не хотелось мне открываться, пока не осмотрюсь да не разберусь, что к чему... Ну, да уж ладно. Шила в мешке не утаишь. Меня прислали сюда из района, создать колхоз.

Серкебай смотрел на гостя с нескрываемым сочувствием и даже сожалеюще поцокал языком:

— Э, братец, хлебнешь же ты лиха! Аул-то тебе достался самый что ни на есть никудышный.

— Что делать! Не я выбирал — партия поручила. А раз дано указание — надо его выполнять.

Признание гостя пробудило в душе Серкебая неясную надежду и радость, но он ничем не выдал своих чувств. Он и верил и не верил Жиемурату. В самом деле: ведь Советская власть особую заботу, особое внимание уделяла бедноте. А почти все нынешние представители этой власти, как раз из бедняков: это вчерашние голоштанные крестьяне, батраки или чабаны, долгие дни и ночи проводившие на горных пастбищах. Им, советским работникам, всегда оказывается почет и уважение. И уж во всяком случае, посылая их в аулы, район дает им лошадей. И если Жиемурат говорит правду, если он и впрямь направлен сюда из района, организовывать колхоз, почему же он пришел пешком, почему районные власти пожалели для него лошадь? Нет, тут что-то не так... Ведь даже аулсоветский почтальон, и тот разъезжает на красавце-иноходце, отнятом у бая. А может, Жиемурат, хоть и начальник, но из байского рода? И такие ведь порой шли на службу к новой власти. Но с ними не особенно церемонились. Вот и Жиемурата послали в самый «трудный», неспокойный аул, даже не удосужившись предоставить ему коня.

Серкебай не знал, что и думать о госте. По виду-то он не похож на хвастуна и лжеца. Держится с достоинством. Серьезен. Скуп на слова. В то же время в нем не чувствуется байской самоуверенности. Он прост в обращении, разговаривает с Серкебаем как с ровней. Кто же он такой? Уж не подослали ли его к ним тайным соглядатаем — проследить, кто чем дышит, кто как относится к новым порядкам?..

Но не лучше ли еще послушать самого гостя?

И Серкебай спросил:

— Как же ты, братец, думаешь организовывать колхоз? Небось проведешь митинги да собрания и был таков?

— Как — не знаю. Все будет зависеть от обстоятельств. Надо сперва познакомиться с жизнью аула, с людьми.

Серкебай проникался к гостю все большим доверием. Нет, напрасно он сомневался в этом джигите, вдумчивом, взвешивающем каждое слово! И чем больше он убеждался, что гость говорит правду, тем труднее ему было скрыть свою радость. Серкебай испытывал какую-то внутреннюю окрыленность. Он с такой жадностью слушал Жиемурата и так был занят своими мыслями, что, наполняя пиалу чаем, чуть не перелил его через край. Заметив свою оплошность, он смутился и отлил чай в другую пиалу, сделав вид, что хочет его охладить. Осушив эту пиалу одним глотком, предложил Жиемурату:

— Боле, если хочешь, то поживи у меня, пока не закончишь свои дела. Раз уж судьба нас свела... Знаешь пословицу: что бросил в котел, то обратно в мешок уже не положишь.

— Если вы не против и если я вас не стесню.