Скрипнула дверь. Джумагуль вскинула голову и тут же опустила опять... Она ждала этой встречи, знала — не миновать, но все не решалась, откладывала...

На пороге стоял Альджан-водовоз...

Последний раз она видела их, его и жену, в день похорон. Потом поездка в Мангит, Еркиндарья, потом... Да нет — зачем же лгать себе самой? Она избегала, она этой встречи просто боялась. И вот Альджан здесь. Что он ей скажет сейчас, какие обвинения бросит в лицо? Скажет: это ты повинна в смерти единственной дочери, если б не ты...

Альджан подходит к столу, говорит затрудненно:

— Ты бы зашла... убивается, плачет... Дочери не вернет — себя загубит совсем... Ее бы обратно в артель, пусть бы с людьми...

— Я зайду, я непременно зайду! — торопится заверить Джумагуль. — Я сегодня...

Он постоял над столом еще минуту-другую, потупившись, произнес:

— Ты не думай — на тебя зла не держим. Вины твоей никакой — добра ей желала...

Джумагуль схватила водовоза за руки:

— Спасибо!

— За что ж тут спасибо? — горестно вздохнул Альджан, безнадежно махнул рукой, пошел к двери.

И туг же вихрем ворвалась в кабинет Кызларгуль:

— Ведут! Ведут! Всех поймали! Гляди!

Она потянула Джумагуль к окну, сама стала рядом.

По улице в кольце конвоиров шли басмачи — отряд ишана Касыма. Впереди выступал сам ишан в легком белом халате, белой чалме, словно покойник, вышедший из могилы в саване. За ним следовал Джуманияз-палван. Замыкали это похоронное шествие три старческие фигуры: Зарипбай, бросавший по сторонам злобные, свирепые взгляды, Дуйсенбай, опустошенный, вялый, и Кутымбай, беспомощно повисший на руках конвоиров.

— Ты посмотри, и тот бай, и другой, и третий, а разные какие! — воскликнула жена Коразбекова.

Джумагуль усмехнулась.

— Белая собака, черная собака — все равно собака.

Вслед за пленными двигалась группа вооруженных всадников: Ембергенов, Коразбеков, Туребай — аксакал аула Мангит, Александр, по прозвищу Мэтэсэ... И вдруг Джумагуль показалось... нет, не показалось — сейчас, когда группа приблизилась, она хорошо разглядела — среди всадников, с белой повязкой на голове, ехал Турумбет! Живой Турумет!

Джумагуль закрыла окно, вернулась к столу: ее ждали дела, ждали люди...

ПОСЛЕДНИЙ БОЙ

ПРОЛОГ, КОТОРЫЙ МОГ БЫ БЫТЬ ЭПИЛОГОМ

— Скорее, скорее!.. Время не терпит.

— Дарменбай! Поехали!

Трое всадников отделились от толпы, которая обступила догоравший дом, и пустили коней вскачь.

Двоих, в военной форме, никто в ауле не знал. Дарменбай не успел их представить — тут уж не до разговоров, когда дорога́ каждая минута. Но как раз то, что военные действовали собранно и деловито, не теряя времени, успокоило толпу.

Глядя им вслед, люди уверенно говорили:

— Уж они их найдут!.. Беспременно найдут!

Тлели, сизо дымились балки потолка, рухнувшего последним.

...Всадники спешили, подгоняли коней ударами плеток. Навстречу дул, относя то назад, то в сторону полы шинелей, мягкий утренний ветерок.

Скоро аул скрылся из вида, наезженная дорога кончилась, всадники въехали в густой лес. Кони шли размашистой рысью, подминая растущие вразброс, низко стелющиеся кусты карабарака.

Собака-овчарка, которую держал на длинном поводке один из военных, Ауезов, все рвалась куда-то вбок, но когда поводок натягивался, возвращалась и бежала рядом с конем, обнюхивая землю.

Всадники молчали. Тихо было вокруг. Лишь трещали под копытами коней сухие корневища тамариска.

Когда пала на землю полуденная жара, кони замедлили бег.

Всадники внимательно смотрели вниз — не упустили ли они след. И с облегчением переглядывались, замечая на песчаных прогалинах глубокие вмятины от лошадиных копыт.

Следы завели их в самую гущу леса. Всадникам приходилось продираться сквозь хваткие заросли турангиля, колючих кустарников. Они то и дело пригибали головы, но все равно задевали за ветки, и те качались, будто указывая дорогу. В вечной тени, под густым переплетеньем ветвей, еще лежали белые, ноздреватые лоскуты нестаявшего снега.

Добравшись до давно высохшего озера Дауткол, всадники остановились. Непроходимая стена камыша темнела перед ними. Следы на дне озера трудно было разглядеть. Все же они снова тронули коней, и вороной Дарменбая рванулся вперед, грудью разваливая камыши, прокладывая дорогу остальным.

И опять — сосредоточенное молчание. Каждый занят своими мыслями.

Кони, недлинной цепочкой, словно плывут в море камыша.

Но вот камыш начал редеть. Всадники выехали на противоположный берег озера. И по узкой тропе поскакали сквозь лесную чащобу. Седокам уже не приходилось прибегать к помощи плеток. Красные колкие ветки жингиля царапали лошадиные бока, и кони бежали все резвей.

Следы, на которые снова напали всадники, тянулись прямо к Амударье.

— Плохо дело, — устало сказал Ауезов. — Если они переправились через реку, то Джолбарс нам уже не поможет, — он посмотрел на собаку. — Джолбарсу нужен след.

Они уже достигли Амударьи. Речные мутные волны с мерным шумом равнодушно бились о землю. Их не трогали людские заботы и тревоги, они жили ритмом упрямой схватки с берегом: отступали, словно стараясь набрать полную грудь воздуха, а потом делали шумный выдох, набегая на береговой обрыв.

Всадники долго, изучающе глядели на воды Амударьи. Дарменбай, показывая рукой вниз по течению, уверенно проговорил:

— Там река поворачивает. Это поворот Есберген-шганак. — Он кивнул на землю. — Видите? И следы идут туда же.

Ауезов всем корпусом перегнулся с коня, внимательно разглядывая следы на земле:

— Это следы сапог, а не копыт. Под седоком был лишь один конь. Хозяева двух остальных спешились. И направились в сторону Есберген-шганака. А всадник, с их конями, двинулся вверх по течению. Видно, вел коней в поводу.

— Путают следы?

— Возможно.

По предложению Ауезова, второй военный, Куандыков, поехал по следу, оставленному лошадьми.

Ауезов и Дарменбай, прихватив с собой Джолбарса, завернули в ближайший аул, оставили там своих коней и поспешили к Есберген-шганаку. Они полагали, что те двое, которые пошли по берегу пешком, на повороте должны были переправиться через реку.

Так и оказалось: лодочник с Есберген-шганака сообщил им, что в полночь доставил на тот берег двух пеших незнакомцев.

Ауезов и Дарменбай на лодке переплыли реку.

Следов от сапог на прибрежном песке не было, зато отчетливо виднелись лошадиные. Видимо, преследуемые вновь сели на заранее приведенных коней. Пешком гнаться за ними было бессмысленно.

— Тут недалеко небольшой аул. Может, они в нем задержались? — предположил Ауезов. — Видишь, и Джолбарс туда тянет. Дорога-то пролегает как раз через этот аул.

— Вряд ли они сейчас там. Но чем черт не шутит? Возможно, что-нибудь удастся выяснить. Джолбарс, след!

Они зашагали за овчаркой к аулу, расположенному на берегу Амударьи, и скоро оказались перед одним из крайних домов.

Дом был старый, неоштукатуренный. Судя по тому, что на длинной толстой жерди из турангиля, врытой возле левого угла, висело несколько фонарей, а вокруг валялись осколки стекла, здесь жил речной сторож, фонарщик.

Джолбарс, понюхав землю перед домом, настороженно поднял морду. Ауезов бросил на Дарменбая быстрый взгляд:

— Чуешь?.. Подождем-ка тут немного.

Они присели на корточки, не отрывая глаз от дома. Овчарка, натянув поводок, вся напрягшись, замерла, вытянув морду по направлению к входу.

Вспыхнуло незанавешенное окно — словно дом открыл желтый глаз: там зажгли лампу. В окне заметалась чья-то тень.

Ауезов и Дарменбай подумали об одном и том же: почему окно не занавешено? Значит, в доме никто не прячется? Тот, кто был им нужен, ускользнул?!