Оракбай свесился с лошади, ловко сорвал на ходу красный тюльпан, протянул Джумагуль:

Везде, где есть любви произрастанье,

там ветви — горе, а плоды — страданье.

Джумагуль взяла тюльпан, ни словом, ни взглядом не ответила Оракбаю.

— А помните, вы говорили — доброта, жестокость... Интересно, что бы вы сделали, попадись вам в руки убийца Айджан — дочери водовоза? Были бы с ним доброй и милосердной?.. А я будь моя воля — приговорил бы его к повешению! Жестокость?

Джумагуль задумалась, ответила не сразу.

— Наверное, нет жестокости вообще, как и доброты вообще не существует. Жестокость бессмысленная — преступление. Но самая жестокая кара, если она для того, чтоб защитить справедливость, — она, — как бы это сказать? — она уже не жестокость, а доброта, высшая доброта! И такая жестокая доброта человечна.

Ембергенов невесело усмехнулся, повернул разговор в нужное ему русло:

— А ваше отношение ко мне, это какая жестокость — добрая или злая?

Он давно искал случая задать Джумагуль этот вопрос и сейчас ждал ответа, как ждут приговора. Джумагуль повернула к нему строгое печальное лицо, сказала мягко, будто просила:

— Не нужно об этом, Оракбай.

— Год назад вы уже мне говорили: сейчас об этом не нужно. Когда же?

— Никогда, Оракбай.

Оставшуюся часть пути они проехали молча. У канала, по-мужски протянув Ембергенову руку, Джумагуль сказала со слабой улыбкой:

— Возвращайтесь скорей. Без вас страшно. И скучно.

Миновав аул Шок Турангил, Джумагуль въехала в лес. Узкая просека вилась меж густых зарослей джангила и дикой джиды. Изломанные, ободранные арбами ветви то и дело царапали сапоги, цеплялись за одежду, норовили стегануть неосторожного путника по лицу. Лес гудел от птичьего многоголосья — низкими, скрипучими голосами каркали вороны, о чем-то весело чирикали серые вертлявые воробьи, в чащобе усердно трудился дятел. Прямо из-под копыт выскочил зазевавшийся фазан, всполошился, захлопал короткими крыльями, закудахтал. Сквозь густое сплетение ветвей косыми лучами пробивался неяркий дневной свет.

В первый момент Джумагуль не поняла даже, отчего зашевелились, разошлись в стороны ветви джиды. В следующий миг на просеку, перегородив ей дорогу, выехал всадник. Это было так неожиданно, что конь Джумагуль шарахнулся в сторону, встал на дыбы, чуть не сбросив наездницу.

— Узнаешь? — довольный растерянностью Джумагуль, спросил всадник.

Зарипбай! Те же цепкие, в глубоких глазницах, хищные щелки, тот же безгубый, будто ножом прорезанный, рот, та же складка на переносице, но усы поседели, и кожа на лице дряхлая, с желтизной, и подбородок почему-то все время дергается в сторону.

— Дайте проехать, — овладев собой, ровным голосом произнесла Джумагуль.

Зарипбай издал звук, одновременно похожий и на смех, и на кашель.

— Третий день тебя поджидаю, с дочкой родной хочу встретиться, а ты — дай проехать! Кто ж учил так с отцом разговаривать!

— Чего вам нужно?

Зарипбай тронул коня, подъехал поближе.

— Ну, вот что, — заговорил он серьезно, по-деловому, — голодранцы эти, что от рожденья до смерти моей милостью только и жили, вконец обнаглели: земли у меня отобрали, весь скот, все, что было. А такие, как ты, бумажку на гражданство не пишут. Ходил, унижался — оглохли, не слышат голоса Зарипбая... Мне бы, конечно, на гражданство ваше — сама понимаешь! — да без него житья не дают, так вот. Подумал я, с людьми посоветовался, похоже, нашел-таки путь — не даром же до двенадцати лет растил тебя на ладони. Дочь, она всегда дочерью и останется. Одна кровь. Разве ж может она родного отца дать в обиду? Скажешь слово и спасительницей моей станешь: земли вернут — все вернут. Ну, и бумажку эту пусть мне напишут... Сделаешь — сниму с тебя отцовское проклятье, сам за тебя молиться стану. — Зарипбай прижал руку к сердцу, головой чуть не коснулся гривы коня.

Злобное, мстительное чувство овладело Джумагуль — и этот человек, который загубил ее детство, изуродовал жизнь, этот человек смеет называть себя отцом, говорить о кровном родстве, взывать к доброте дочернего сердца!

— Земли, скот, все богатство, которые у вас голодранцы забрали, у голодранцев и просите обратно — может, сжалятся, отдадут... А что до гражданства — какой же вы гражданин Советской республики? Вы — враг.

— Я на своей земле живу, иноверцам не продавался! — грозно глянул на Джумагуль Зарипбай.

— Земля наша — нашей, каракалпакской землей и осталась, а иноверцы не те, кто свободу нам дал, — вы — вот уж кто и по вере и по крови чужой!

Больше говорить с этим человеком не о чем.

— Уйдите с дороги! — Джумагуль тронула коня.

— Хотел добром... — будто сожалея о таком повороте беседы, произнес Зарипбай, пригнулся, рванул из-под колена обрез. Но Джумагуль оказалась ловчее — одним быстрым движением она выхватила пистолет, взвела курок.

— Бросьте!

Зарипбай побледнел. И не столько даже от страха — не верил он, что женщина, дочь может пустить в него пулю. Нет, его душила лютая, свирепая ненависть.

— Я тебя... с-сука... в могилу!.. — по-змеиному шипел Зарипбай, вскидывая дрожащими руками обрез.

Выстрел, громыхнувший над ухом, словно протрезвил Зарипбая. Он застыл, пугливо втянул голову в плечи, заслонился обрезом.

— Бросьте ружье! — жестко повторила Джумагуль, не спуская пальца с курка. — Ну!.. Буду стрелять!

Он не бросил — он просто разжал пальцы, и обрез свалился к ногам жеребца.

— Езжайте!

С молчаливой покорностью Зарипбай развернул коня, тихим шагом поехал по просеке, оглянулся, оскалил мелкие хищные зубы, пустил жеребца вскачь. Когда топот копыт стих вдали, Джумагуль спустилась с седла, подняла обрез, долго разглядывала его грустным, затуманенным взглядом. Сама не заметила, как, сорвавшись с ресниц, по щеке поползла слеза.

30

Бывает же так: спишь, сладкий сон видишь, и вдруг словно кто тебя в сердце толкнул. Откроешь глаза — никого, все тихо, спокойно. А сон уже не идет, а в душе уже смутная тревога стелется.

Александр сел на постели, оглядел темную юрту. Из угла доносился мирный храп Гульбике. Турумбета не слышно. Александр поднялся, на ощупь нашел курпачу, где лежал Турумбет. Пусто.

Накинув на плечи халат, Александр вышел из юрты, постоял, чутко вслушиваясь в тихое дыхание ночи. Издалека, едва различимо, доносился плач младенца, где-то протяжно выла собака, в соседнем дворе ветер хлопал рядном. Александр хотел уже было вернуться, как вдруг под навесом грохнуло что-то тяжелое, заржал жеребец. Прихватив валявшийся посреди двора пестик, Александр шагнул под навес, в темноте обо что-то споткнулся и, вытянув руки, ухватился за длинный раскачивающийся предмет.

В следующее мгновение он вытащил из ножен на поясе Турумбета кинжал, полоснул по вожжам.

Еще минута, и сердце Турумбета остановилось бы навсегда.

Всю ночь просидел Александр над постелью Турумбета, утром сказал:

— Ну, с воскресением!

Турумбет покачал головой.

— Еще не сейчас... не воскрес еще, — и добавил с ожесточением: — Но теперь уж воскресну!

Тем же утром, нетерпеливо подстегивая коня, он скакал по чимбайскому тракту. Да, в назначенный час он явится в пещеру у подножия горы Кусхана. И не один...

...День начинался обычно — отвела Тазагуль в детский сад, зашла по дороге в школу, ровно в девять была в своем кабинете. Разложила бумаги, приготовилась что-то писать, да вместо того погрузилась в раздумье. Вот и совершила она хадж в свою молодость — побывала в Мангите, съездила на Еркиндарью, с отцом повстречалась, с мужем простилась. Такое чувство, словно межу какую-то переступила, на перевале стоит. Куда дальше ее дорога пойдет — вверх или вниз? Что внизу, она уже знает: глубокая пропасть, коленчатая, и есть у той пропасти целых четыре дна. Так, кажется, поучала когда-то всезнающая тетя Айша? Туда Джумагуль не пойдет, ничто ее туда уже не затянет!.. А вверху? Что там ее ждет?.. На этот вопрос даже вещунья Айша не ответит. Нужно идти, нужно взбираться...