— Ну что ж. — Репортер щелкнул портсигаром, доставая еще одну папироску, благодарно кивнул подоспевшему с зажженной спичкой половому, затянулся и, задумчиво выпустив голубоватую струйку дыма, подытожил: — Итак... Кроме многих «непонятностей» мы имеем некоего загадочного рыцаря-призрака, как вы утверждаете, и мерзкий плач, кои пугают вас и жить спокойно не дают... Что ж, попробуем этих «призраков разъяснить»! Вы где в Замоскворечье-то проживаете? На Большой Калужской? Знаю. Так давайте, уважаемая Елизавета Андреевна, мы с вами сделаем вот что...

Суетный день августовский заканчивался. Солнце уже пряталось где-то далеко за краем подмосковных лесов, высвечивая тихим нежарким светом верхушки яблонь в саду. В уютном полумраке среди кустов и деревьев пахло яблоками, смородиновым листом и особой какой-то прозрачной теплой свежестью, одновременно и радостной и чуть печальной, свойственной лишь последним дням лета... Вскоре свет совсем померк, и на сад опустилась густая ночная мгла, лишь слегка подсвеченная далекими яркими звездами, таинственно мигавшими в неправдоподобно высоком черном небе. Над Замоскворечьем повисла тишина, время от времени нарушаемая лаем цепных кобелей за высокими заборами купеческих усадеб и постукиванием колотушки ночного сторожа, лениво бродившего по тонущим в темноте улицам. Тихо. Разве что иногда в саду глухо стукнет о землю упавшее с ветки яблоко...

...Черные стрелки мирно постукивавших ходиков потихоньку подобрались к цифре «двенадцать», отмеряя полночь. Лиза, не по-летнему зябко кутаясь в теплую шаль, с ногами забралась на свою постель и, время от времени бросая опасливо-настороженный взгляд на стрелки часов, незаметно наблюдала за бывшим штабе-капитаном, невозмутимо восседавшим, закинув ногу на ногу, на стуле в уголочке рядом с окошком, выходившим прямо в сад.

«Хорош, молодец... Офицер! А почему все-таки бывший? Неужели натворил что-нибудь? Они, военные, все такие... гусары, — размышляла Лиза, искоса посматривая на репортера, казалось, даже чуток задремавшего. — Да о чем это я?! Какое мне, собственно, до него дело... Вон, ходики сейчас полночь укажут... А что, если сегодня ничего не будет — ни стонов, ни рыцаря этого? И выйду я полная дура и больше ничего... Господи, помоги нам!»

Словно в ответ на несколько сбивчивые и противоречивые мысли девушки в напряженной тишине, окутавшей уснувший старый дом, сначала едва слышно, потом все явственней раздались уже знакомые звуки неясных причитаний и стонов, переходящих в длинный, затяжной вой-плач. Задонский, при первых же звуках встрепенувшийся, как хорошая охотничья собака, заслышавшая звуки рогов, стук лошадиных копыт и далекие выстрелы, сделал Лизе знак рукой, повелевая оставаться на месте, сам же живо метнулся в сторону черного хода, через который можно было из кухни попасть в сад. Девушка старательно прислушивалась, прикусив в волнении губку и комкая в пальцах концы шали, но так ничего и не расслышала — в саду и вокруг дома было тихо, поскольку плач вдруг взлетел на какую-то совсем уж высокую ноту, потом сменился коротким визгом и... оборвался также неожиданно, как и начался...

Со стороны черного хода раздались шумные, торопливые шаги, голос Задонского рявкнул: «Пшел, говорю!» — и в комнату как-то боком влетел встрепанный рыжий мальчишка лет двенадцати, с рожицей испуганной и нагловатой одновременно. Следом появился репортер и, указывая на испуганно метнувшегося от руки капитана рыжего, пояснил с усмешкой:

— Ваша кикимора болотная, прошу любить и жаловать! — И, грозно хмуря густые брови, обратился к мальчишке тоном, не сулившим тому ничего хорошего: — Ну, рассказывай, голубь, кто велел барышню пугать, вой собачий разводить тут под окнами? Он, Елизавета Андреевна, по лесенке под самую застреху забрался и выл, собака, «пуская» голос то под крышу, то вниз! Говори, стервец, кто нанял?! Сгною в каторге, пащенок!!!

— Ой, дяденька, только не бейте, господин хороший! — захныкал рыжий, хотя даже Лизе было понятно — притворяется, мерзавец. — Дядька один, парень то есть, дал синенькую, попугай, говорит, невесту мою, мол, пошутить хочу над ей, трусихой темной... А больше, хоть режьте, ничего не знаю, вот те крест святой!

— А рыцарь? Он тебе что велел?

— Какой такой лыцарь, господин хоро... — парнишка недоуменно вытаращил глаза. — Ничего не знаю, хоть в участок, хоть в самую каторгу... Не ведаем мы...

— Все врет, ничего не скажет, — сокрушенно покивал Задонский. — И что с тобой, дураком, делать? Ладно, пойдем, голубь конопатый, я тебя еще кой о чем спрошу, потом маленько объясню, что нехорошо тревожить молодых барышень, да и... отпущу, пожалуй. Я скоро, Елизавета Андреевна... Иди уж, Ярославна, поплакала и будет с тебя... стервец!

Репортер увел вяло упиравшегося «злоумышленника», а Лиза некоторое время расхаживала по комнате с мягкой улыбкой на чуточку прояснившемся лице и думала о том, что этот «газетный штабс-капитан» все-таки молодец и малый не промах, и о том, что хотя бы одна загадка разъяснилась и «черт» оказался не таким уж и страшным чудищем, каким она рисовала его в своем воображении, а самым что ни на есть обыкновенным рыжим прохиндеем с улицы...

Прилично одетый господин в светлом полотняном костюме и соломенном канотье неспешно вышагивал по дощатому тротуару, тянувшемуся вдоль Большой Калужской, и, время от времени сверяясь с какой-то бумажкой, поглядывал на номера домов, вразнобой расположившихся вдоль длинной улицы. Вероятно, искал какой-то адрес, не нашел, досадливо поморщился и, увидев на перекрестке сонно-величавую фигуру городового, небрежно взмахнул рукой:

— Городовой!

Осанистый полицейский повел лениво головой, затем, чуть пригнувшись и придерживая колотившую по начищенным сапогам саблю, насмешливо именуемую в народе «полицейской селедкой», затрусил, вздымая облачка пыли, к важному господину.

— Урядник Остапенко, — вскинув руку к козырьку фуражки, громко отрапортовал служивый и спросил тоном пониже: — Чем могу, ваше благородие?

— Ну что, брат, рассказывай, что там с моим подопечным? Узнал чего? — так же вполголоса поинтересовался господин в канотье.

— Это вы про огольца-то рыжего? Так ведь тут такое дело, Аристарх Матвеевич... — виновато замялся полицейский и тяжко вздохнул. — Дело, значит, такое... Зарезали ведь вашего мальца! Аккурат вчерашней ночью. Дежурил я, смотрю — идет куда-то пострел, торопится, аж припрыгивает, да... Я, как вы, значит, и просили, за ним этак потихоньку да незаметно. Он за угол-то шмыгнул и слышу я — будто шум какой. Я туда! А он уже на земле упавши и хрипит уже... Я к нему, а он, рыжий, значит, уже и отходит! Получается, не поспел я — виноват, ваше благородие! Ножом его чуток не в сердце...

— Может быть, сказал чего?

— А как же-с! Я как над ним-то наклонился, а он и шепчет тихонько этак: «Шпалер...»

— Шпалер? Это револьвер на жаргоне?

— Так точно, ваше благородие, левольверт! «Шпалер», говорит, и все — помер, сердешный...

— Шпалер, говоришь... — Задонский призадумался, покусывая губу и рассеянно оглядывая улицу с редкими прохожими. — Может, кличка? Никого такого не знаешь? Из местных или из Сухаревских, может, с Хитровки, нет?

— Не упомню, Аристарх Матвеевич, у нас ведь все больше «косые» да «фартовые». Да и шпалер — оружие серьезных «дело-вых»-«иванов», а у нас все больше шелупонь — у них чаще нож в сапоге или, скажем, гирька в рукаве...

— Ладно, братец, спасибо тебе! За мной не пропадет, сам знаешь, а пока на-ка вот, хлопни за мое здоровье, — репортер незаметно сунул в ладонь городового «синенькую» пятерку. — Если что новенького узнаешь, услышишь — знаешь, где меня искать!

— Будьте покойны, ваше благородие, мы службу знаем! — вновь козырнул полицейский и неторопливо отправился на свой обычный пост...

После утреннего чая Лиза сидела в небольшой гостиной, уютно устроившись в кресле в уголочке около холодного камина, и рассеянно перелистывала какую-то книжку, когда на пороге возникла Глаша и объявила: