— Матерь Божья, Пресвятая Богородица, спаси и помилуй нас, грешных! — Девушка упала перед образами на колени и торопливо зашептала молитвы, часто осеняя себя крестным знамением, потом встала, подошла к окну, прижала пылающий лоб к холодному стеклу и вновь всмотрелась в темно-зеленое переплетение клонившихся к земле веток, усыпанных красными, золотобокими и зелеными яблоками...
В саду, залитом дрожащим солнечным светом, уже ничего не напоминало об утреннем «видении-визитере». Разве что на маленьком садовом столике, окруженном легкой, невесомой решеткой беседки, лежало нечто, напоминающее письмо или пакет... Господи, неужели опять?! Неужели все еще не закончилось? «Боженька, миленький, помоги несчастной рабе твоей Елизавете... Только-только я немного отошла от пережитого, на могиле папеньки еще и земля-то не осела, и вот опять он явился. Зачем? Что он хочет от меня?! И кто он?! Рыцарь в московском дворике в конце девятнадцатого века — ей-богу, бред какой-то! А может, я уже немного... того, с ума схожу? И посоветоваться не с кем... Ах да, там, в беседке, пакет какой-то... Надо быстрее посмотреть».
Лиза торопливо привела себя в порядок и направилась в сад. По дороге столкнулась с экономкой и кухаркой в одном лице — здоровой бабой, грубоватой и «ума весьма невеликого», как говаривал нанявший Глашу по рекомендации каких-то знакомых отец.
— Сичас самовар готов будет, куда же вы, барышня? — Глаша сердито окинула хозяйку сумрачным взглядом и, вытирая красные руки цветастым фартуком, поинтересовалась: — На обед-то что прикажете стряпать?
— Глаша, потом... А впрочем, что хочешь, — рассеянно отмахнулась Лиза и устремилась к беседке. На столе, словно скатертью «накрытом» дрожащей сетью из теней и солнечных пятен, действительно лежало письмо. Даже скорее не письмо, а нечто вроде кусочка пергаментного свитка с прилепленной внизу печатью красного воска, на которой вполне отчетливо угадывалось изображение двух рыцарей-всадников, восседавших на одной лошади... И текст. Совсем короткий, по-французски: «Все, что сокрыто и проклято, должно вернуться к тому, кто снимет проклятие...» Рыцари, проклятия... Бред чистой воды! Вот только смерть отца, привидение это в саду, ночной плач и, наконец, совершенно реальное письмо, кем-то заботливо прижатое к доскам стола обломком кирпича, — это ведь все было, было и есть! Вот он, желтоватый, вполне осязаемый старый кусочек прекрасно выделанной кожи с печатью...
Если бы сейчас девушку увидел один из «фабрикаторов народных книг», собиравшихся в трактире Колгушкина на Лубянской площади, сочинявших и выпускавших «страшные, завлекательные» истории в книжонках по полторы-две копейки, с названиями вроде «Кровавый талисман», то он с удовольствием отметил бы, что «прекрасное лицо девушки залила смертельная бледность, а трепетная нежная грудь ее бурно вздымалась...».
«Что же мне делать? — Лиза, не замечая, как по щекам бегут торопливые слезинки, бездумно смотрела на клочок пергамента и лихорадочно перебирала знакомых, к кому она могла бы обратиться за советом и помощью. — Нет, никого, ну ни единой души! Папенька не очень-то жаловал новые знакомства, а переехали мы в этот дом недавно, всего-то с год назад. Хотя... Разве что тот старичок-сосед, с которым отец несколько раз беседовал о чем-то историческом, кажется. Папа еще говорил тогда, что Савелий Петрович — так вроде бы его зовут — умный и порядочный человек, в гимназии преподает или еще где-то... Да, непременно пойти к нему, сейчас же! Он выслушает и что-нибудь да посоветует! Иначе... Иначе я сойду с ума...»
Савелий Петрович, сухонький, подвижный старичок, живший в небольшом флигелечке через улицу и напротив дома Елизаветы, очевидно, углядел, востроглазый, гостью еще в окно и встретил на высоком крытом крыльце добродушно улыбаясь и широко раскинув руки — не то изображая известное русское гостеприимство, не то по-отечески желая приобнять миловидную дочь недавнего соседа, погибшего сколь трагично, столь и непонятно-загадочно.
— Лизавета Андреевна, голубушка, неужели вспомнили старика?! Рад, душевно рад! Прошу вас, проходите, сейчас чай пить будем — самовар как раз поспел! — Старик с нескрываемым удовольствием полюбовался невысокой девушкой с ладной фигуркой, миловидным свежим личиком и чудными лучистыми глазами, затем слегка стушевался и суетливо потер чистенькие сухие ладошки. — Мадонна, ей-богу, Рафаэлева мадонна... А к чаю у меня есть и малиновое варенье, и крыжовенное, и сайки! Замечательные филипповские сайки, еще теплые!
За чаем Савелий Петрович несколько раз порывался завести разговор о том о сем, но, приметив наконец-то, что девушка к застольной непринужденной беседе отнюдь не расположена, аккуратно отставил недопитую чашку, остро взглянул из-под косматых бровей на отстраненно-озабоченное лицо соседки и участливо спросил:
— Лизанька, да что это с вами? На вас ведь лица нет...
— Уж не знаю, как и рассказать, чтобы вы, дорогой Савелий Петрович, меня за умалишенную не приняли, — Лиза горько усмехнулась, как-то странно пожала плечами и выложила на стол кусочек пергамента с восковой печатью. — Вы, кажется, историю преподаете? Так что вы об этом вот думаете?
Старик осторожно повертел в пальцах пергамент, несколько раз прочел текст и даже понюхал восковый неровный кружок. Затем некоторое время молча постукивал пальцами по доскам столешницы и, наконец, вновь взглянул в лицо девушке — на этот раз очень серьезно, и предложил рассказать все, что Лиза считает нужным и важным, рассказать, не упуская ни одной, даже самой мелкой детали...
Лиза рассказала. О том, как отец, получив какое-то наследство от какой-то дальней родни, купил и отремонтировал этот старый двухэтажный дом, как вдруг неожиданно заинтересовался историей, накупил старинных книг, карт и целыми вечерами все что-то изучал и высчитывал... А затем случилась беда: отца нашли утром в саду, мертвого... Убит он был совсем даже не из какого-нибудь револьвера, а... стрелой! Причем стрела была, скорее всего, выпущена из арбалета, а не из обычного классического лука — так сказал тогда Лизе судебный следователь из полиции. А в кулаке убитый сжимал вот такой же кусочек пергамента со смятой и растаявшей восковой печатью... И ни следов, ни каких-либо еще улик — ничего...
— И вот, Савелий Петрович, я сегодня ночью сначала услышала чей-то плач и стоны, а потом выглянула в окно и увидела его... — Лиза вновь передернула плечами, вспоминая пережитый ужас, и продолжила: — Рыцаря... Как в книжке Вальтера Скотта про Ивангоэ — кольчуга, плащ с капюшоном, а на плаще крест красный... Вы думаете, я с ума сошла, да?
— Думаю, голубушка, что нет и, дай Бог, никогда до этого и не дойдет! — Савелий Петрович ненадолго задумался, потом неведомо откуда извлек карандаш, быстро несколько раз черканул по бумажной салфетке и показал девушке некое подобие равностороннего креста, перекладины которого напоминали ласточкин хвост. — Похоже? Такой был на плаще у вашего рыцаря?
— Да, очень похож. И что из этого следует? — насторожилась Елизавета.
— «Есть много, друг Горацио, на свете вещей, что и не снились нашим мудрецам», — это некогда сказал старик Шекспир... Я мог бы и не поверить вашему рассказу, Лизанька, но мы имеем кроме призрачных рыцарей вполне материальные кусочки пергамента — действительно, думаю, старинного! — и стрелу, которой... кхм, извините, голубушка... Так, по поводу печати... Если позволите, я прочту вам коротенькую лекцию... Итак, господа... — Старик чуть приосанился и начал было свой рассказ «поставленным учительским» голосом, но тут же спохватился и продолжил тоном пониже: — В незапамятные времена первых крестовых походов французские рыцари создали орден храмовников, как их называл ваш Вальтер Скотт, или тамплиеров — от слова «Тампль» — Храм. Как и все ордены того времени, тамплиеры клялись провести жизнь в бедности, безбрачии и в служении великому делу освобождения Гроба Господня от сарацин-язычников. Поначалу так все и было: охраняли караваны паломников, следовавших в Святую землю, бились с сарацинами и жили в бедности, что отразилось даже на их печати — два рыцаря на одном коне, на второго деньжат не хватило вроде бы... Но со временем орден становится богатейшим: награбленные сокровища Востока составили «первоначальный капитал», а потом тамплиеры занялись ростовщичеством и подобием банковских дел — в должниках у рыцарей ходила чуть ли не вся Европа и самым активным из желающих обменять «честный вексель» на звонкое золото был король Франции Филипп Красивый. Рыцари в кредите королю не отказывали и даже более того — показали Филиппу свои сокровищницы! А вот это был с их стороны весьма и весьма опрометчивый поступок! Несмотря на миленькое прозвище, король, снедаемый завистью, решил поступить очень некрасиво... В ночь с 12 на 13 октября 1307 года по приказу короля арестовали всех тамплиеров на территории Франции. Был схвачен и Великий магистр Жак де Моле. Рыцарей обвинили в ереси, идолопоклонстве и прочих богомерзких делах. Инквизиция готовила костры. Но за день до ареста Жак де Моле сжег архивы ордена, а в одну из сентябрьских ночей из Тампля — резиденции храмовников — выехало множество повозок с реликвиями и сокровищами, которые были доставлены в порт Ла Рошель, погружены на корабли и увезены неведомо куда... Вероломный и жадный Филипп получил, что называется, дырку от бублика! А когда магистра ордена сжигали на костре мрачные попы, несчастный Жак де Моле, жестоко страдая от сатанинского огня и дыма, проклял всех французских королей до какого-то там колена, и все они плохо кончили!
