Гутман посмотрел на ряд шкафов вдоль левой стены. Можно* конечно, и в шкаф спрятаться, но уж слишком банально... Он лег на прикроватный коврик и закатился под огромное ложе из массивного испанского дерева... Гоша последовал примеру наставника.

Они лежали рядышком, голова к голове, прижимая к уху по своей половинке наушников.

В кабинет вошли трое.

Магнитофон добросовестно записывал их неприличные междометия, бульканье льющейся из бутылок жидкости и звон стеклянных емкостей.

Когда начался деловой разговор, Гутман без труда определил, кто есть кто, и лично для Гоши шепотом называл фамилию говорящего.

«Шишов: Жаль, что с банкетом не получится. Я такую речь приготовил... Все уваровские сливки собрались. Значит, уважают. Никто не проигнорировал.

Воловик: Завтра еще больше зауважают. Сегодня твой рейтинг — шестьдесят процентов, а завтра за восемьдесят зашкалит. Точно! Для народа так: кого бьют, тот и хороший... И это тебе не с моста в речку упасть. Это еще вопрос: столкнули его или сам по пьяни свалился. А здесь все чисто. Дырка в стекле, пули, труп. Пистолет, в конце концов... Вовчик, ты из этого же пистолета полковника притушил?

Саблин: Из него... Жалко Игорька. Ловко его Самсонов подставил. И хорошо, что сам пулю из той же обоймы получил.

Шишов: Хорошо? Удивляюсь я твоему характеру. Ты, Вовчик, за два дня двоих на тот свет отправил — и совершенно спокоен... А с Ляховым? Двадцать лет воспитывал девицу, зная, что отца ее убил.

Саблин: Действительно, трудно. Я же и для вас тогда старался. Так проще все замять получилось... А Светка... Она никогда меня не любила. Чувствовала, зараза. У этих баб жуткая интуиция... Что это вы все бочки на меня катите? Ты, Шишок, когда первое покушение на себя готовил, почему Маргариту не разбудил? Она ведь случайно бомбу под кроватью нашла. Поспи она еще часик — и взлетела бы вместе с твоей подмосковной дачей... Я, конечно, понимаю, что Марго не сахар, но в некотором смысле все-таки женщина.

Шишов: Именно, что «в некотором смысле». Вы бы пожили с ней хоть год. И одно дело — депутатская жена, а другое — губернаторша. Она бы здесь весь Уваров на уши поставила.

Воловик: Был и еще один момент: в покушение без трупа очень слабо верится. Народ мог бы не поверить.

Шишов: Вот тут ты, Юрий Игоревич, специалист. Ты покушение на себя именно с трупом организовал... Ты зачем секретаршу директора взорвал? Брюсову я знал. Очень милая дама.

Воловик: Угрожала она мне. Всем нам.

Шишов: Чем это она могла угрожать? У нее глазки были нежные, как у олененка.

Воловик: Документы мои к ней попали. Отчеты по твоим же депутатским выборам... Пора к гостям спускаться... Посмотри, Шишок, что это твоя псина нервничает. Смотри, в спальню рвется».

Гутман успел засунуть магнитофон во внутренний карман официантского пиджака и выкатиться из-под кровати. Гоша не успел...

Ворвавшаяся в спальню псина оказалась коротконогой таксой. Собака эта, как известно, норная, и ее мало интересовал человек, дергающий балконную дверь. Но тот, что находился под кроватью, в норе, был ее добычей.

Такса схватила Егора за пятку и потянула не к балкону, а совсем в другую сторону.

Гоша пытался ползти. Такса пыталась тянуть. Силы были равны, и дальше возни под кроватью дело не шло.

Вырвавшись на балкон, Гутман перемахнул через перила и глянул вниз. Опять клумба!

Он приземлился удачно. Не для цветов, а для себя. И никто на этот раз не набрасывался на него сзади, не сбивал с ног, не вязал рук.

Оглянувшись, Гутман понял, что Егору, очевидно, удалось договориться с таксой. Он уже стоял на балконе и пытался перелезть через перила. Здоровая нога перемахнула легко, а укушенная зацепилась и преодолела барьер только со второй попытки.

Ему оставалось только спрыгнуть и не попасть на стоявшего внизу Гутмана. Гоша прицелился, но его опередили. Чьи-то руки обвили его талию, плечи, пытались добраться до его шеи.

Гоша рвался на клумбу, но его не пускали. Он был один, а против него — трое на балконе, не считая собаки... Гутман видел, как над перилами мелькнули ноги, и все временно затихло. Можно было предположить, что в спальне двое вяжут Егора, а третий бежит вниз, созывать охранников.

Гутман тоже побежал. Он быстро затерялся в толпе гостей и официантов и стал искать варианты спасения. Взгляд остановился на блестящей «Тойоте». Мало того, что дверца открыта, так еще и ключ зажигания на месте.

Гутман сел в машину, неторопливо захлопнул дверцу и начал осторожно выруливать. Он обогнул джип охраны, проехал мимо ступенек, на которых размахивал руками Шишов с разбитой бровью, и, набирая скорость, рванулся к все еще открытым воротам.

Через Бродники он проскочил в гордом одиночестве. Настигли его на крутом волжском откосе.

В зеркальце Гутман видел, как из верхнего люка джипа показался громила. Еще один высунулся по пояс из правого окна, и еще один — из левого. Гутман не видел, какие предметы были в руках у преследователей, но догадался об этом еще до того, как первая пуля пробила колесо.

Вывернув влево, Гутман начал съезжать по пологому склону. Когда до обрыва оставалось несколько метров, он чуть притормозил, открыл дверцу и вывалился на крутой берег.

Красота! Слева заходящее солнце высвечивало красавицу-яхту, справа, сверкая на солнце, вяло падала вниз «Тойота».

Гутман спрыгнул с обрыва и покатился по песку.

Почти одновременно с взрывом «Тойоты» начала салютовать яхта «Марго». Как и было приказано, ровно в девять вечера в честь банкета, в честь радостной встречи господ Шишова и Самсонова матросы начали запускать ракеты, поджигать китайские петарды и фейерверки.

С большим удовольствием это делал и матрос Федор Жуков, еще вчера носивший имя Максима Ляхова.

Глава 11

Докатившись до прибрежных камышей, Гутман замер. Подняться во весь рост и обнаружить себя никак нельзя. Спуститься в воду и плыть — тоже нельзя, солнце еще не зашло, и с крутого бережка он будет виден как на ладони.

Мимо камышей пробежали три человека, и почти одновременно на Гутмана потянуло дымком от костра и запахом ухи.

Несмотря на встряску и многократные повороты вокруг своей оси, голова у Гутмана работала... Эти трое бегут спасать людей из горящей «Тойоты». Второе — раз они варят уху на заходе солнца, значит, собрались ночевать. И они сюда не на машине приехали, а приплыли.

Гутман опустился на корточки и, стараясь не шевелить камыши, двинулся на запах ухи. Иногда травяной ковер под ним проседал и ладони утопали в вязкой тине. Тогда он ложился на живот и полз... Аромат вареных лещей, лука и лаврового листа доносился все отчетливее... Вот и костер показался, и палатка около него, и лодка. Да не простая лодка, а с мотором.

Добравшись до лодки, Гутман вырвал из влажной земли колышек с цепью, столкнул моторку в воду, дернул за веревочку, и двигатель заработал. Поворот руля — и лодка заскользила вниз по матушке по Волге.

Недалеко от домика хромого Валеры лодка почти приблизилась к берегу, неожиданно сделала крутой вираж, и Гутман вывалился за борт. Они поплыли в разные стороны: пловец к берегу, до которого было метров двадцать, а моторка выскочила на простор речной волны. Вскоре она уткнется в противоположный берег... Наверняка сейчас они уже обнаружили, что в «Тойоте» нет обгорелого трупа. Вскоре сообразят, что Гутман нахально спер лодку. Завтра утром ее найдут на противоположном берегу. Там его и будут искать.

Было уже совсем темно, когда мокрый беглец в черном костюме с бабочкой подошел к знакомой калитке. Она никогда не запиралась — чужие здесь не ходят.

Гутман доплелся до завалинки и сел перед открытым окном, за которым велась политическая беседа. Валера что-то пытался объяснить Савенкову:

— Ты пойми, Михалыч, я без претензий, но зачем мне эта демократия? Раньше как: мастером на заводе поработал и стал директором, потом райком возглавил, потом горком. За двадцать лет двадцать ступенек прошел — и ты губернатор. А сейчас: год воруешь, еще год из тебя хитрые люди лепят нужный народу образ. Причесывают, речи пишут, фильмы снимают, слухи распускают. Все! Два года — и ты губернатор, хотя и вор... Я верно мыслю, Михалыч?