К воротам они вышли, поддерживая друг друга. Встречавший их Лабода указал на камеру, за которой суетился взволнованный оператор. Он все еще искал глазами Зайцева, но упустить кадр было нельзя. Выскочив вперед, оператор сунул Самсонову микрофон, вернулся за камеру и махнул рукой.

— Я благодарю всех, кто участвовал в моем спасении... Надо бы радоваться, но только что на моих глазах погиб человек. Хороший человек...

Микрофон перехватил раненый Шишов:

— Уваровцы, друзья мои! От бандитской пули погиб наш друг, тележурналист Лев Зайцев... Я сделал все, что мог, но мне не удалось его спасти... Смерть вырвала из наших рядов...

Шишов покачнулся. Голос его задрожал, а по щекам потекли слезы. Плакал он натурально — рука действительно болела.

Врач и санитар подхватили кандидата в губернаторы, положили на носилки и собрались тащить их, но он остановил их, слушая речь Самсонова.

— Друзья, это был поступок героя... Репортер появился вдруг, из-за дивана. Бандиты начали стрелять, и тогда ваш депутат бросился своей грудью прикрывать журналиста. Уже в полете он достал пистолет и застрелил двух моих похитителей.

Оператор из-за камеры задал вопрос:

— Кто были эти люди?

— Их было четверо. Я точно знаю, что они из одной южной республики.

— Вы намекаете на чеченский след?

— Оставим это... Так вот, Шишов собой прикрывал журналиста и получил две пули. Одна бронежилет не пробила, а вторая раздробила левую руку... Я буду ходатайствовать о награждении депутата Шишова орденом...

Сам «герой» лежал на носилках и блаженно улыбался. «Пока все складывается. Даже Зайцев удачно влез. В масть лег... Только зачем так откровенно дурить народ? Нет же у меня бронежилета...»

Двое мужчин в ластах лежали на прибрежной траве. Вокруг них суетилась толпа с лопатами и вилами. Толпа состояла из семи человек.

Больше всех суетился хромой Валера. Он сразу признал Савенкова за старшего и обращался только к нему:

— Я не сильно их приложил, Михалыч? Я ведь аккуратненько. Я их плоскостью лопаты, не ребром...

— Все нормально, Валера. Живы они. Вырубились просто. Очухаются.

— Тот у меня тоже только вырубился, а мне три года дали... Не хочу я больше сидеть, Михалыч.

— А кто хочет? Не боись, Валера. Пока что мы действуем в рамках закона.

— И тогда все было в рамках... Он на ней, она орет. Явное насилие над личностью. А меня... Справедливо это, Михалыч?

— Времена, Валера, были застойные. Гнусные были времена.

— А сейчас лучше?

— Не лучше, но иначе... Значит, так, вяжем их и тащим в баню. Ласты можно не снимать. В пути всем молчать! Глаза голубчикам завязать! И старайтесь не следить. По камушкам идите, по камушкам...

Первый очнулся еще в пути. Его, на всякий случай, разместили не в бане, а под ней, опустив его в сырость подземного хода.

Второй приходил в себя медленно, но приходил.

Назвавшийся «груздем» Савенков взял на себя команду всем парадом. Команды он отдавал шепотом и вне пределов бани:

— Клиента раздеть!

—...Уже раздели.

— Что под резиной?

— Костюм адидасовский. Не родной, но вполне приличный. Не Китай.

— Понятно... Обувь есть?

— Ничего, кроме ласт.

— Понятно... Валера, у тебя водка есть?

— Нет, Михалыч... Коньяк есть.

— Какой?

— «Камю».

— Подойдет... Литр найдется?

— Да его у меня хоть залейся! Закуска нужна?

— Нет, Валера. Обойдется он без закуски... Сможешь этому водолазу литр в глотку влить?

— Без проблем... Надо только челюсти «демократом» развести. Дальше шланг вставлю и через воронку... Но огурчик я ему все же принесу. Зачем над человеком издеваться?

Перед процедурой Савенков вошел в баню и, стараясь изменить голос, громко произнес:

— Поздравляю, капитан. Взяли вы его классически... Я думал, вы его прямо в воде скрутите. Впрочем, понимаю — плыть далеко, и мешок вам мешал... Полковник Лабода уже передал вам благодарность. Ждите премии...

После заправки клиента подождали минут двадцать. Кондицию определяли на слух. Когда он перестал грозить и чертыхаться, а начал мычать, водолаза переместили за заднее сиденье «жигуленка».

Савенкову не хотелось отправлять в Уваров Мышлевского одного, но по-другому не получалось.

— Ты не волнуйся, Вадим. Он сейчас спокойный. Видишь, заснул, бедняга... Значит, так, довезешь его до местного вытрезвителя и там на видном месте выгрузишь... Вот тебе две тысячи долларов. Штуку — ему в карман, а десять бумажек разбросай вокруг тела. И бутылку «Камю» рядом положи...

Архивист не отказывался, но и большого энтузиазма не проявлял.

Валера решил его подбодрить:

— Мы же за правое дело! И все в рамках закона. Эти гады два мешка баксов у народа украли.

— Ну, не у народа, а у фирмы «Макойл».

— А фирма где взяла? Она как раз у народа и украла. А мы все людям вернем. Верно, Михалыч?

Видимо, испугавшись своей последней фразы, Валера поправился:

— Или вернем, или на доброе дело стратим. Верно, Михалыч?

Глава 9

Происходящее очень походило на разоблачение врага народа. Подсудимый стоял в центре комнаты перед столом, за которым восседала «тройка», решавшая его судьбу. Могла бы сидеть и «пятерка», но полковник Лабода писал отчеты о вчерашнем взятии охотничьего домика, а спасенный Самсонов улетел в Москву. Улетел, но обещал вернуться. Ему, естественно, надо было поблагодарить главу «Макойла» за выкуп, убедить, что секретов фирмы он похитителям не выдал и выпросить десятидневный отпуск для поправки здоровья.

Подсудимый стоял с понурой головой, ожидая вопросов, но сидевший на председательском месте Шишов шепотом переговаривался то с Воловиком, то с Саблиным и, казалось, не замечал парня в спортивном костюме и с виноватым лицом.

Наконец, взглянув на часы, Шишов включил телевизор и впервые обратился к подсудимому:

— Смотрите и вы, гражданин Сазонов. Внимательно смотри, стервец!

Сазонов моментально выполнил команду и повернулся к экрану. Он стоял, широко расставив ноги и сцепив руки за спиной. К этой позиции номер один за две ходки в начале девяностых он успел привыкнуть.

На экране шли местные новости «Уваровский мередиан».

Сначала говорили о журналистском подвиге Левы Зайцева, который «отдал всего себя... находясь при исполнении... высоко нес знамя правды... он честь и совесть нашего телевидения!»

Потом перешли к героизму депутата Шишова. Люди на улицах Уварова заявляли, что не мыслят себе другого губернатора, рабочий у станка говорил о его мужестве, доярка возле коровы восхищалась храбростью Шишова, очкарик у микроскопа вещал о выдающемся уме депутата.

Кстати, показали короткие зарисовки из жизни депутата: Шишов на трибуне, он же сажает дерево, он же с детьми, он же ведет трактор...

Перед сводкой погоды для развлечения публики объявили репортаж из местного вытрезвителя.

Шишов во второй раз обратился к парню в спортивном костюме:

— С этого места, господин Сазонов, смотри во все глаза. Смотри, гад!

Под тусклые кадры в мрачном помещении шел любопытный текст:

«То, что в нашем Уварове есть вытрезвитель, не удивительно. То, что наш герой — москвич, тоже не очень удивительно. И в столице любят выпить.

То, что гражданин Сазонов довел себя до кондиции коньяком «Камю», удивительно, но не очень. То, что возле его тела были во множестве разбросаны сотенные купюры, — тоже не сенсация. Богатые часто сорят деньгами.

Шоком для нас оказалось то, что сотрудники вытрезвителя все деньги, собранные вокруг Сазонова и в его карманах, пересчитали, внесли в протокол и спрятали в сейф. Утром, когда за постояльцем приехали его друзья, все было возращено! Можете не верить, но такой факт действительно имел место... Слава работникам уваровского вытрезвителя!»

Шишов выключил телевизор. Подсудимый сразу же развернулся и уставился на «тройку» похмельным, но честным взглядом. Он готов был говорить правду, только правду и ничего, кроме правды.