Отбросив в сторону сумку от простенькой бытовой камеры, Лев в несколько прыжков достиг задней двери домика.

Он искренне обиделся, когда обнаружил, что дверь элементарно заперта изнутри. Явное нарушение прав журналистов! Где свободный доступ к информации?

Рядом с крыльцом стоял огромный красный ящик с песком. Прямо над ним — узкое окно. Было видно... нет, чувствовалось, что оно не закрыто... Лев прыгнул.

Перевалившись через подоконник, он оказался на лестнице, которая в прямом смысле была черной: захламленная, старая, грязная.

Подниматься наверх через бочки и ящики было невозможно. Лезть вниз, в подвал, — бессмысленно.

Зайцев попытался без шума и пыли приоткрыть дверь первого этажа. Получилось! Он оказался в огромной кухне.

Первое впечатление — это декорация фильма из времен, когда еще не изобрели электричество: русская печь с занавеской наверху, сундуки, лавки и самовар у окна. При советской власти здесь добавилось только слоев десять краски на стенах и послевоенная газовая плита.

Прикрыв за собой дверь, Лев, ступая мягко, как пантера в ночном лесу, сделал первые шаги... Половицы не скрипели.

Выходов из кухни было два: один — на черную лестницу, куда возвращаться не хотелось, и второй — на барскую половину.

Зайцев подошел к двери в тот момент, когда в гостиной раздались радостные голоса. Через дырку на месте замка было все видно: вошедший в комнату Шишов обнимает всех, потрясая мешками... Бандитов было четверо, и двое из них — в каких-то странных спортивных костюмах.

Трудно было ожидать, что похитители почти в обнимку с заложниками пойдут на эту всеми забытую кухню. Но они направились именно к этой двери, где была дырка, в которую смотрел правый глаз Льва.

Зайцев уже не успевал развернуться, пробежать к двери черного хода, открыть ее, спрятаться и закрыть... Ближе всего была добротная русская печь. Стараясь не разбить камеру, Лев вспорхнул на сундук и юркнул за занавеску... Он никак не мог вспомнить, как называется эта надпечная каморка размером чуть больше верхней полки в купе. «Не помним мы своих корней. Надо об этом передачу сделать...»

На кирпичах с давно истертой побелкой лежал ароматный тулуп. Под потолком висели маленькие сухие веники из лесных трав. Кто собирал их и когда?

Лев свернулся калачиком и затих, стараясь не дышать, не колыхать занавеску.

Прямо под ним громко топали, двигали сундуки, скрипели, скрежетали. Все делали молча. Лев услышал лишь одну фразу с акцентом кавказской национальности: «Командир, ласты забыл... Держи, дорогой!»

Потом что-то хлопнуло, опять послышался грохот задвигаемых сундуков и топот удаляющихся шагов.

Лев выглянул, осмотрелся, затем спустился... Странная компания, уходя, не закрыла дверь.

Он лег на пол, пополз и выглянул из-за печки: сразу за кухней в обе стороны шел коридор, а прямо напротив — дверь в гостиную с множеством кресел, диванов и столиков. Голоса были слышны, но никого видно не было... Значит, и его видно не будет.

Работая локтями, Зайцев двинулся вперед, держа перед собой камеру, как оружие. Он и точно был похож на автоматчика, выползающего из окна.

Вперед и налево! Там в конце коридора была еще одна открытая дверь.

Зайцев вполз в столовую. Массивный стол на дюжину персон, казенный буфет из карельской березы и картина с медведями в лесу.

Комната была проходная. Вторая, тоже открытая, дверь, вела в гостиную. Лев пополз под столом по ковру с куцым ворсом.

Шторы в гостиной были задернуты. На полировке пустых книжных шкафов плясали блики от пышущего жаром камина.

Зайцеву везло: четверо, находившиеся в комнате, стояли спиной к нему и сквозь просветы в шторах вели наблюдение за двориком и воротами.

Соседний диван стоял углом, и за ним было очень уютное пространство. Лев вполз в гостиную и юркнул в пыльный закуток.

Теперь из своего укрытия он мог с определенным риском снимать происходящее и совсем без риска слушать.

Разговор был странный, не очень для Зайцева понятный. В другое время он быстро бы блокировал соображалку, переключив все силы только на две цели: получить сенсационные кадры и выжить.

Тема разговора повторилась несколько раз. Двое похитителей с интонациями торговцев зеленью с Центрального рынка беспокоились по поводу порядка оплаты их труда. Успокаивал их Шишов: «Потерпите еще десять минут... Десять минут — и вы свое получите...»

У Зайцева затекли конечности. Он не понимал, чего ждут похитители, почему не считают деньги, не отпускают заложников, где еще двое бандитов. И вообще — когда начнется штурм?

В какой-то момент все засуетились... Шишов поставил похитителей в центре комнаты, отошел на несколько шагов, и вдруг в его руке появился пистолет... Шансов у бандитов не было: четыре выстрела — и по две дырки в груди у каждого...

Самсонов рванулся к буфету, вытащил еще два пистолета и начал стрелять с двух рук по стенам.

Все это Лев видел через глазок видеокамеры. Он поднялся во весь рост и снимал, снимал, снимал... «Эти кадры обойдут весь мир! Заложники освобождают себя сами... Журналист Зайцев проникает...»

Самсонов направил пистолет в угол, намереваясь и туда послать пару пуль... Вид дикой фигуры в оборванном камуфляже заставил его выкрикнуть несколько междометий, после чего он задал вопрос:

— Ты кто?

— Журналист... Теле... телевизионщик.

— Как ты здесь?

— Прополз.

— Один?

— Один... Вы не представляете, какие кадры получились. Мировая сенсация... Скажите пару слов, господин Самсонов.

Зайцев вскинул камеру и замер. В глазок объектива он увидел, что на него направлен пистолет. Он увеличил картину: вот палец на спусковом крючке, вот ствол с черной маленькой дырой, из которой вдруг вырывается пламя...

Репортер взмахнул рукой, пытаясь прикрыть грудь. Камера отлетела к камину, раскрылась, и из нее вылетела маленькая кассета... Боль была обжигающей, но недолгой... Через мгновение все кончилось...

Оставшиеся в живых, чувствуя незапланированную потерю времени, действовали максимально быстро.

Первым делом Самсонов подбежал к камере, взял лежащую рядом кассету и аккуратно поместил ее в камин между пылающих березовых поленьев. Черненькая коробочка с надписью «Сони» сразу вспучилась, лопнула и расплавилась. Потом он протер один из пистолетов и вложил в руку «бандита». Шершавой рукояткой другого пистолета попытался ударить себя в лоб. Замах был крутой, но на последнем сантиметре инстинкт самосохранения затормозил руку. Правда, на покрасневшей коже появилась легкая ссадина, но этого было вполне достаточно.

Теперь предстояло самое сложное. Самсонов подошел к Шишову и с небольшого расстояния стал целиться ему в левую руку чуть пониже плеча:

— Шишок, оттяни кожу, что ли... Вот так. Ну, держись!

Прозвучал выстрел. Пуля, прошив хилый депутатский бицепс, в щепки разнесла угол довоенного, из карельской березы, шкафа.

От вида собственной крови у Шишова закружилась голова. Ватными ногами он сделал три шага и прилег на пол рядом с диваном, на спинке которого лежал репортер-неудачник.

Самсонов протер пистолет, из которого был произведен последний выстрел, и вложил его в руку второму «бандиту». Осмотрев поле битвы, он сам рухнул в центре комнаты.

Последние указания Титан давал из положения «лежа».

— Шишок, ты живой?

— Живой... Но надолго меня не хватит. Кровь теряю.

— Держитесь, Андрей... Кстати, Андос — по-гречески «мужик», «самец». Вот и будь им.

— Постараюсь.

— Слушай, Шишок, новую вводную... Дело было так: вдруг появляется этот драный репортер, ты бросаешься, закрываешь его своим телом и одновременно стреляешь из данного тебе Лабодой пистолета... Остальное, как и договаривались...

Самсонов успел секунда в секунду. На последней фразе инструктажа послышался треск разбиваемой двери, звон стекла во всех окнах и залихватские возгласы спецназовцев, которыми они подбадривали себя и пугали бандитов. Впрочем, тем уже было не страшно.