— А вкус! Чистый виноград... Так какое дело вас интересует?

Через час Савенков знал все по старому делу об убийстве работника архива. Память у бывшего следователя была отменной. Да такое и не забывается. Закрыв это дело, Иван Иванович и медаль получил, и повышение по службе, и, что главное, доверие руководства. И все это не за работу, а за хорошее поведение.

На первом этапе он завел дело, обвиняя Любовь Гнилову в умышленном убийстве. Сама, мол, заварила кашу, пошла с парнем в дальний конец пустого хранилища, решила отдаться, но вдруг передумала. А парня уже не остановить! Тут она его и приложила в висок.

Версия была очень гладкой. Все сходилось, кроме мелких деталей, но их можно было отбросить. И никакой необходимой обороны! Если такие действия поощрять, то бабы половину мужского населения перебьют.

Когда Люба заикнулась о том, что произошло на самом деле, Иван Иванович отмахнулся от нее и даже не стал эти бредни в протокол включать. Могла бы и попроще придумать. А то она добровольно сошлась с ныне погибшим, и вдруг появляется пятерка убийц, которые перед своим кровавым делом читают документы о кладе и о завещании графа из Белграда. Мало того! Вдруг из-за коробок появляется свидетель всего этого, безобразия!

Поверить в это было трудно, но следователь потихоньку установил и свидетеля, и всю пятерку. Вызвал всех на допрос — и почти сразу же звонок от незнакомого генерала из главка: «Очень вас прошу ко мне... Надо переговорить по важному делу... Это в ваших интересах...»

Генерал не приказывал и даже не просил. Он рассуждал: «Парень тот, потерпевший, наверняка был насильник. Издевался, бил, пытался задушить. А значит, девушка действовала в целях обороны... Дело надо закрывать. Так и для нее лучше, и для всех остальных. Нечего дальше копать... И еще посоветуй ей забыть все, что она там видела...»

— Вы не представляете, Игорь Михайлович, что со мной было. Я в те годы еще в справедливость верил. Идеалистом был. Честность, благородство и все такое... Хранилище тогда еще опечатано было. Так я сам, без свидетелей и понятых, провел дополнительный осмотр... Были коробки в соседнем проходе. И сложены очень странно: как дот со смотровой щелью... Дальше — больше: в том месте, где хранились документы этого графа из Белграда, я нахожу кровавые отпечатки пальцев. Нахожу и просто сдуру вырезаю этот кусочек картона... Три дня я сомневался, а потом решил бороться за правду. Вызываю свидетеля — и ку-ку! Пока я терзался, гражданин с еврейской фамилией уехал в Израиль. По тем временам — исчез с концами... Я еще день подумал — и закрыл дело... Осуждаете?

— Ни в коем случае, Иван Иванович. С вами или без вас, но дело бы развалили. Атак — польза людям: и девушка сухой из воды вышла, и вам повышение... Кстати, тот отпечаток у вас не сохранился?

— Хранил. Как укор своей совести. Вот он, убийца, а я его недожал. Струсил...

— Так эта картонка и сейчас у вас?

— Если бы! Вам, Игорь Михайлович, как своему брату-садоводу, отдал бы ее для пользы дела... Продал я эту улику.

— Давно?

— Месяц назад... Триста долларов парень предложил — я и не устоял. За кусочек картона новую теплицу поставлю... Осуждаете?

— Ни в коем случае... Данные по этому парню есть?

— Около тридцати пяти лет. Назвался Максимом. По внешнему виду — недавно с зоны... Пришел, как и вы, похвалил цветочки и сразу предложил деньги за информацию о том деле.

— Все ему рассказали?

— Все... Он как о том отпечатке узнал, поднял ставку со ста до трехсот долларов... Минуту я подумал — и продал.

— Больше он ничего не спрашивал?

— Спрашивал. Ему нужен был список «великолепной» пятерки.

— Дали?

— Продал, Игорь Михайлович. Время-то нынче рыночное... Кстати, вам эти фамилии не нужны? Бесплатно, разумеется.

— Да я их знаю лучше вас!

— Может, черенки смородины возьмете, Игорь Михайлович?

— Да и смородина у меня лучше вашей!

В офисе «Совы» Савенкова ждал факс. Кто-то из оперов, которых еще неделю назад «зарядил» Олег Крылов, запоздал, но задание все-таки выполнил. Он сообщал данные о семье погибшего двадцать лет назад Сергея Ляхова.

Мать его умерла очень давно, почти сразу же после трагедии. А вот брат... В начале девяностых он связался с люберецкой братвой. Взяли его «на стволе» при трех трупах. Получил «пятнашку» и тянул волынку от звонка до звонка... Сейчас ему тридцать пять. И зовут его Максим Ляхов.

Адрес Ляхова был в факсе, который получил Савенков.

Дверь открыла весьма привлекательная девица с пьяными глазами и хриплым голосом.

— Чего надо?

— Мне бы Максима Ляхова.

— Нет его. Уехал.

— А вы жена?

— Соседка... А вы кто?

— Старый знакомый Максима.

— Вижу, что не молодой... Максим — парень веселый. С зоны вернулся, а бабками швырял, будто банк взял... Жаль, что уехал.

— Давно уехал?

— Три дня назад.

— А куда?

— В какой-то Урюпинск.

— Точно — в Урюпинск?

— Что я, помню? Назвал он какой-то город... Но точно, что на букву «у».

— Может быть Уваров.

— Верно! Уваров!..

Глава 6

Благородная фамилия незнакомца очень контрастировала с его помятым внешним видом. Вадим Мышлевский был чудом сохранившимся потомком местной уваровской знати. Сам он узнал о дворянском происхождении только в девяносто первом году. До этого Мышлевский считал, что имеет рабоче-крестьянские корни. Родители с гордостью говорили, что его прадед от простого слесаря дорос до главного инженера макаронной фабрики. Это была правда, но не вся. До этого Вацлав Мышлевский был хозяином и этой фабрики, и еще трех заводов...

Когда в номере появился Олег, вокруг Мышлевского шла суета. Лана отпаивала его горячим кофе, Гоша массировал шею, а Гутман осуществлял охрану.

С первых же слов стало ясно, что вместо допроса будет деловая беседа. И, возможно, очень короткая.

— Вам надо срочно бежать. Немедленно! Завтра утром будет поздно...

Вадим замолчал, полагая, что сказал все необходимое. Коротко и ясно.

Четверка переглянулась. Самое простое объяснение — он псих. Или, каки предполагала Лана, маньяк. После трудного дня бежать куда-то, оставляя уютные кровати, никому не хотелось. Особенно Егору и Светлане.

Олег многозначительно посмотрел на своих товарищей и произвел руками ряд невразумительных жестов. Но все поняли однозначно: «Всем молчать! Этого психа я беру на себя».

Некоторый опыт по общению с шизиками у него действительно был. Когда он начинал службу в КГБ, то часто попадал на ночные дежурства по Управлению. Весной и осенью психи толпами шли на прием. Особенно в середине ночи... Некоторые еда-вались сами. Большинство — сдавало соседей, у которых «на кухне в газовой плите — радиопередатчик. Беспрерывно морзянка слышна...»

Олег принял вид миротворца и начал:

— Вы не волнуйтесь. Никто вам не угрожает. Никакой опасности нет.

— Вы не поняли! Это вас всех могут убить... Правда, теперь и меня тоже... Простите, как вас зовут?

— Олег Крылов.

— Точно! Я уже сегодня слышал о вас... Я Вадим Мышлевский, сотрудник здешнего архива, начальник отдела... Сижу я сегодня у директора — и вдруг звонок. Он трубку снял и сразу на меня рукой замахал: «Убирайся!»

— Не любите вы своего директора?

— Не то слово, Олег... Я ушел, но... Такой смелости я от себя не ожидал. Подхожу к секретарше и на ее телефоне нажимаю кнопку громкой связи.

— Опрометчиво! Секретарша-то не продаст?

— Так не было ее за столом. Никого в приемной не было... Так я весь разговор и услышал... Директор сообщил, что фондом графа Барковского заинтересовались. Пришла к нему москвичка Светлана Саблина и запросила срочно все материалы по этому вопросу.

— Пока ничего страшного.

— Страшное то, с кем разговаривал наш директор.

— И с кем же?

Мышлевский набрал побольше воздуха в легкие и перешел на шепот: