Дверь распахнулась — перед Гошей стоял высокий, худой и несколько помятый человек неопределенного возраста. Войти он не успел. В дверном проеме появилась чья-то рука, которая ребром ладони ударила незнакомца по шее.

Незнакомец вытянул вперед руки и попытался опереться на Гошу, но тот, ожидавший совсем других объятий, успел отскочить. Незнакомец рухнул на пыльный ковер.

Глава 5

Автобус долго петлял по улицам Уварова. Потом начались знакомые до боли пятиэтажки, за которыми возник заводской район с серыми корпусами, красными трубами и зелеными заборами. Вдоль дороги громоздились части башенных кранов, разбитые бульдозеры и грузовики, кособокие катушки из-под кабеля. Затем автобус выскочил на высокий берег Волги, и Саша Гутман почувствовал, как его еврейская душа развернулась и запела про Стенькины челны и про некоего Разина — главаря бандформирования, который ради поддержки своего авторитета утопил симпатичную девушку.

Село Бродники появилось неожиданно. За одним из холмов дорога стала спускаться вниз, к садам вокруг приземистых домиков. В центре были видны две местные «высотки»: церковь и двухэтажная школа. А еще дальше просматривался старинный парк, в котором виднелось некое сооружение. Это мог быть только тот старинный особняк, родовое гнездо графов Барковских.

Саша Гутман не знал, зачем он приехал сюда в первый же день своего пребывания в Уваровской губернии. В голове крутилось только одно слово: «разведка». Но и разведку хорошо бы подготовить, распланировать, подстраховать.

Усадьба находилась за высоким забором. Ну, подойдет он к этой преграде, и что дальше? Штурмовать? Гутман об этом старался не думать. Ему просто было приятно побывать рядом с тем местом, к которому он стремился двадцать лет.

За окраиной села протекала речка Северка, впадавшая в Волгу. Сразу за этой водной преградой начинался графский парк.

Мост через Северку упирался в запертые ворота, за которыми расположился домик из красного кирпича. Это не была будка для сторожа с берданкой и куцей собакой. Маленькая крепость могла приютить дюжину охранников.

Гутман пошел вдоль реки в сторону Волги. Впереди был виден еще один мостик, но не такой, как ведущий в усадьбу. Тот был каменный и, очевидно, еще с графских времен. Этот же из недалекого колхозного прошлого — разнокалиберные бревна и доски со следами многочисленных ремонтов.

Забор на противоположном берегу уходил в сторону, и за деревянным мостиком приютилась уютная, но не самая богатая часть села. «Отшельников» было домов двадцать.

Гутман перешел мостик и осмотрелся. Впереди вилась заросшая бурьяном дорога, которую уже давно не утюжили трактора и грузовики. Слева ютился ряд домов с садиками, за ними — огороды, а еще дальше, на холме, высился забор бывшей графской усадьбы. Справа — опять же ряд домов, огороды и спуск к Волге.

Дорога была пустынной. Не было видно ни местных жителей, ни даже гусей.

На заборе самого дальнего дома Гутман заметил лист бумаги с текстом «Сдается комната. Почти даром». Это было удивительно и даже смешно. Трудно было представить, что сюда приедут дачники.

Гутман задержался возле крайнего дома. Все равно дальше дороги не было, там раскинулся широкий овраг с камышами на дне. Но возвращаться без конкретного результата не хотелось. А если снять на месяц комнату рядом с графской усадьбой, то это уже результат. Тем более что достичь его можно «почти даром».

Вероятно, хозяин избушки, мужчина лет сорока, заметил потенциального дачника, выплыл на крыльцо и похромал к калитке.

— Не сомневайся, братан. Места здесь клевые. Все щуки наши будут... Или ты охотник? И это не вопрос. Все утки наши будут.

— Я не совсем охотник, но готов... Давайте знакомиться. Я Александр Иванов.

— Иванов? Пусть будет так... Я помню, на пересылке с одним таким «Ивановым» общался. Так сейчас он министр в Израиле... Меня Валерой зовут. Пойдем, Сашок, комнату твою смотреть.

Комната была обставлена в стиле «кантри». Деревянным было все: стены, потолок, кровать, лавки, полки. Ярко выделялись лоскутное одеяло, журнальные репродукции на стенах и сухие цветы в горшках.

Примитивно, но чистенько, а главное, очень близко к нужному объекту: из окна был виден забор, за которым просматривались столетние липы и крыша бывшего графского особняка.

Гутман машинально сделал недовольное лицо. Он был согласен снять эту комнату на любых условиях, но сработала привычка торговаться.

— Я даже не знаю, Валера. Дом у тебя на самом отшибе... Дорого берешь?

— Там же написано: «Почти даром».

— Это сколько?

— Значит, так, Сашка. Я натурой беру. До магазина мне хромать тяжко... Выпивка у меня есть. С тебя закуска. Лук, картошка, огурцы — это, понятно, с моего огорода. А с тебя хлеб, колбаса, шпроты, маслины. Рублей на пятьдесят в день — и хватит.

Гутман улыбнулся: деревенский мужик, жаждущий греческих маслин. Хорошо, что не потребовал устриц и омаров.

— Так что, Сашок, договорились? Пришли к консенсусу? Тогда пойдем на мою половину и отметим это дело.

Хозяйская половина дома имела более жилой вид: еще не убранная постель, гора посуды в тазу, одежда на лавках, стульях, табуретках.

Освободив пару сидячих мест, Валера смахнул со стола остатки утреннего завтрака или вчерашнего ужина, поставил два чистых стакана, тарелку с солеными огурцами и полез в старенький буфет.

Гутман приготовился увидеть бутыль с самогоном, водку местного разлива или, на худой конец, портвейн с тремя семерками. Все, что угодно, но только не то, что достал Валера.

— Тебе, Саша, коньяк или виски? Мне «Камю» не очень нравится. Я виски предпочитаю. Особенно «Уокера» люблю. Почти самогонка, но высшего качества. Я нашу родную пять раз через противогазную коробку пропускал — все равно сивуха. А «Блэк Лэйбл» — это вещь... Так тебе что наливать?

Саша Гутман не знал, что Валера только начал его удивлять. Конечно, мужик и виски есть вещи несовместные. Но всякое в жизни бывает. Грабанул, допустим, Валера богатый уваровский «шоп», приволок десяток ящиков благородных напитков, а с закуской напряг. И без компании пить тошно. Вот и «сдается почти даром».

Это была первая и довольно естественная версия, которая пришла в голову Гутману, но то, что было на самом деле, он и в страшном сне не мог себе представить.

После второго стаканчика виски собутыльники подружились, после третьего — побратались. Гутман узнал, что Валера сидел за благородное дело... Лет двадцать назад, возвращаясь с ударной работы на своем тракторе, он заметил возню в кустах. Заглушил мотор — и вдруг услышал женский крик. Слов и междометий было много, но общий смысл был таков: «Ой, пусти! Ой, не трогай! Ой, ты мне все порвешь!»

Валера взял гаечный ключ, выбежал на дорогу и стал приближаться к кустам. Пьяным в местном понимании этого слова он не был, но был в кондиции, позволявшей прямо вести трактор.

Картинка за кустами была соответствующей: девка лежит на траве, незнакомый парень — на ней. Девка вопит, а парень пытается освободить от одежды и ее, и себя.

Валера короткими емкими словами посоветовал чужаку прекратить безобразие. Но громила встал, подтянул штаны и врезал трактористу в левый глаз.

Когда Валера поднялся, его шатало из стороны в сторону. Именно поэтому во второй раз громила промахнулся, а защитник орущей девушки случайно попал в цель. И удар-то был не сильный, да гаечный ключ оказался больно старый. Его зазубрины повредили «насильнику» бровь, нос и щеку. Да так солидно повредили, что все вместе потянуло на «причинение тяжких телесных повреждений».

Громила оказался трезвым, а чуть подвыпивший Валера — в крайней степени опьянения.

Но не это главное. Валеру сгубила спасенная им девица. На суде она плакала, называла громилу женихом и заявляла, что за кустами они «играли». На вопрос адвоката, зачем, мол, ты тогда сопротивлялась, девка ответила просто: «Мамка так учила. С удовольствием только шалавы отдаются, а честная девушка должна кричать и брыкаться. Но не сильно...»