Домик Савенкова был не так далеко от Москвы. Двадцать минут до автобуса, еще двадцать до метро «Теплый Стан».

Через час после отъезда с дачи Савенков уже сидел в пустом офисе «Совы» перед бирюзовой папкой, на которой красовалось одно-единственное слово «Дело №...».

У Савенкова была примета: успешно завершаются лишь те дела, которые начинаются по всем бюрократическим правилам.

Первым делом в правом верхнем углу папки появились два грозных слова: «Совершенно секретно». Непонятно, для кого они предназначались, но без грифа секретности обложка смотрелась бы куцей и незавершенной, как инспектор ГИБДД без фуражки и полосатого жезла.

С названием пришлось повозиться. «Дело об угрозах депутату Шишову» звучало скучно и, главное, не соответствовало в полной мере его существу. Угрожали не только уважаемому народному избраннику от города Уварова. Не только его пытались взорвать. Его друг Юрий Воловик пострадал еще больше — три дня назад взорвали машину, в которой находилась его любовница.

А Самсонов, за освобождение которого «Макойл» предлагает уже два миллиона баксов? Он тоже один из друзей Шишова.

А убийство в архиве? А сокровища графа Барковского?.. Все крутится вокруг пятерки, которую двадцать лет назад повязала кровь в архивном хранилище. Все они находятся довольно высоко на социальной лестнице, и все — личности мрачные и темные.

Савенков вывел на обложке: «Дело черных ферзей».

Поставив дату в строке «Дело начато...», Игорь Михайлович оглядел готовую обложку. Все нравилось! Особенно название. Такое дело нельзя не раскрыть.

Савенков потер руки и, улыбаясь, помассировал переносицу — это означало для него высшую степень азарта и предвкушения удачной охоты.

Первые документы, которые легли в папку, были малоинформативны. Ребята, получившие запросы Олега, поработали в полную силу, но нужных сведений не было, потому что их не было вообще.

Справка по давнему уголовному делу сообщала, что Любовь Саблина подверглась насилию и убила человека, так как боролась за свою жизнь. Это подтверждали и справки медиков, и ее заявление, и порванная одежда, и синяки. Стало быть, она не виновата, а с убитого, Сергея Ляхова, уже ничего не спросишь. Дело можно закрыть — и с плеч долой... Были ли другие заявления Саблиной, теперь не установить. Или она говорила не под протокол, или смышленый следователь вычислил все, что не укладывалось в его версии. И правильно! Зачем ему лишние заморочки?

Установки по домашним адресам всех пятерых были идеальны. И участковые, и соседи характеризовали их положительно: это добропорядочные граждане, не матерятся, не дебоширят, жен своих не бьют, а, наоборот, живут тихо и благопристойно. К дому подъезжают на богатых машинах, привозят богатую еду, ходят в богатых одеждах... Ничего другого от установок Савенков и не ожидал.

Справки по местам работы «черных ферзей» были тоже пусты. О Самсонове и его концерне «Макойл» сейчас больше можно было узнать из газет. Игорь Лабода — полковник ФСБ, и этим все сказано. Об издательстве «Альмо» сообщалось много, но это нормальные дрязги внутри фирмы: у кого какая ориентация, кто кого подсиживает, кто под кого ложится.

Интереснее всего была биография депутата Шишова. Это он сейчас — депутат, а десять лет назад — партийный функционер правого толка. Пятнадцать лет назад — заключенный мордовских лагерей, а до этого — скромный учитель истории.

Сел Шишов по глупости, но, вероятно, сейчас благодарит за это судьбу... вероятно, начитавшись сказок Андерсена, учитель Шишов решил сообщить народу, что король-то — голый.

Прямо на школьной машинке он напечатал два десятка листовок и расклеил на соседних домах. Содержание было очень скромным, а именно: «Люди, посмотрите сами. Наш Генсек Черненко — старый маразматик».

Это было правдой, но чекисты схватили его «чистыми руками» и с «холодной головой» отправили в суд. Там удалось «доказать», что Черненко — не старый маразматик, а молодой и мудрый руководитель. Следовательно, учитель Шишов — клеветник и будет три года париться в мордовских лагерях.

В рассаднике антисоветчиков Шишов провел всего год, но получил звание борца за свободу и приобрел друзей-уголовников, которые вскоре вознеслись к вершинам власти и его потянули за собой.

Больше всех Савенкова интересовал пятый «ферзь» — Юрий Игоревич Воловик. Он единственный мог еще быть в Москве. Должен был быть! Идет следствие, а он — основной свидетель. Он же и потерпевший — его машину разнесло на куски. Правда, пока он не подозреваемый и подписку о невыезде у него, очевидно, не брали.

Набирая номер И НИР, Института новой истории России, Савенков успел сообразить, что это телефон секретаря директора и что еще три дня назад по нему ответила бы та самая молодая женщина, которая...

— Институт истории. Смирнов у телефона.

— Простите, господин Смирнов. Я хотел бы поговорить с доктором наук Воловиком.

— Нет его.

— А с кем-нибудь из его отдела?

— Так никого же нет.

— А руководство?

— Никого нет! Я один на посту. Все на похороны уехали. У нас тут такое приключилось... Террористический акт в обеденное время. Явный чеченский след.

— Где похороны?

— На Преображенском.

— Когда?

— В четырнадцать ноль-ноль.

Преображенка — на другом конце Москвы. С учетом московских пробок добираться на машине до кладбища — часа полтора. На метро можно добраться за час.

Путь от метро до кладбища проходил через рынок: обычный московский, с бананами и куриными окорочками, с веселым гомоном, с запахами подгнивших фруктов и шашлыка. Возможно, в другое время Савенков пофилософствовал бы и даже сочинил глубокий афоризм типа «от рынка до смерти четыре шага». Но сейчас он спешил. Если не отловить процессию у ворот кладбища, можно потеряться на его старинных аллеях.

Савенков ругал себя зато, что не спросил у Смирнова фамилию покойной. Если он наткнется на несколько похорон, придется спрашивать обтекаемо: о жертве взрыва, например. Не искать же любовницу историка Воловика...

Преображенское кладбище — старинное и в некотором смысле престижное, не для каждого. От главного входа веером расходятся аллеи с огромными мраморными крестами и склоненными ангелами.

Перед конторой кладбища многолюдная, разновозрастная толпа формировалась в процессию: впереди — закрытый гроб, за ним убитые горем родственники, потом друзья с венками и замыкающая группа — товарищи по работе^ сотрудники Института новой истории.

Наметанным глазом Савенков определил также минимум пять-шесть личностей, находящихся, как говорят, «при исполнении». Дело вела прокуратура, и этотчогли быть и следователи, и оперативники из МУРа. У двоих из них были зажаты под мышкой сумочки-визитки или барсетки. В них явно находились видеокамеры, и ребята двигались неестественно, выставляя вперед правое плечо и стараясь крупным планом взять лица всех присутствующих.

Это странно, но давно известно, что убийцу часто тянет и на место преступления, и на похороны своих жертв. Не всегда, но часто.

Савенков даже представил, как в кабинетах в присутствии друзей и сослуживцев будут многократно крутить эту запись, выясняя кто есть кто. В конце концов останется двое-трое непонятных, а значит, подозрительных личностей, среди которых будет и он, Игорь Савенков. Не самый лучший вариант, но иного выхода нет. Надо пристроиться к шествию и найти Юрия Воловика. Кто-кто, а он должен здесь быть. Миссия незавидная. Все взгляды будут устремлены на того, в чьей машине погибла секретарша. А в глазах суровое или ехидное любопытство и нескончаемые вопросы: «И зачем она поехала к нему днем? Что она в нем нашла? А не он ли ее убил?»

После нескольких поворотов процессия остановилась и неторопливо сгрудилась вокруг свежей могилы рядом с крестом, на котором еще читалось «Тайный советник Брюсов...». Особенно поразила Савенкова, пробравшегося в первые ряды, дата смерти сановника: седьмое ноября тысяча восемьсот девяносто седьмого года. Знал бы тайный советник, что произойдет ровно через двадцать лет после его ухода. А затем двадцать лет спустя, в ноябре тридцать седьмого...