22

Следующим полем боя стал морг. Один из его клиентов работал патологоанатомом, и Птиц попросил его показать то, что принято проделывать с человеческим телом после смерти. На естественный вопрос, возникший у клиента, Птиц рассказал, почти не кривя душой, что задался целью себя испытать. Клиент оказался человеком понимающим и устроил Птицу сие мероприятие.

Последующие несколько недель Птиц ездил в один из больничных моргов как на работу. Сначала он просто смотрел на обнаженные тела, лежавшие на особом столе с углублением и водяным сливом, и ничего кроме жалости не испытывал. Потом он стал наблюдать, как эти тела потрошат, вываливая в таз внутренности, влажно и матово отсвечивающие. В первый же день такого наблюдения все, что он видел, было содержимым его собственного желудка в другом тазике, который успел ему подсунуть его знакомый, по имени Сашка. Когда Птиц пришел через два дня снова, Сашка немало удивился:

— Я думал, что больше тебя здесь не увижу.

— Я тоже так думал, — устало отозвался Птиц. — И как только ты сам эту работу терпишь!

— Привык, — пожал плечами Сашка. — Понимаешь, я ведь их, — он кивнул в сторону прозекторской, — как людей не воспринимаю. Это как... Ну, не знаю, предметы какие-то.

— А знакомые на этом столе тебе попадались? — спросил Птиц.

Сашка кивнул:

— Было дело.

— Ну и как тогда ты их воспринимал?

— Да так же... Просто неприятно было... Ну что, пошли?

— Пошли, — вздохнул Птиц.

...Слушая в полуобморочном состоянии глухое и жуткое урчание пилы для грудины, Птиц краем сознания вспоминал звук грохочущего над головой железнодорожного состава и теперь находил его райским гймном ангелов, шествующих навстречу праведнику...

Постепенно, впрочем, он тоже привык. Его перестало тошнить, и теперь он шел в морг не на голодный желудок, как прежде. И жалости больше не было ни к красивым женщинам, попадавшим на жуткий стол, ни даже к детям — все они были чем-то посторонним, какими-то куклами, искусно кем-то сделанными, но не более того. Исковерканные в автомобильных авариях трупы он тоже научился пристально созерцать, не испытывая при этом никаких неудобств.

— Ты в Бога веруешь? — спросил как-то Птиц у Сашки, который стал ему теперь словно бы напарником.

Тот кивнул:

— Теперь — да. Хотя среди нашего брата это не норма. Но пока я тут работал, размышлял обо все этом... Мда... Что вообще человек? Груда костей в кожаном мешке. Но ведь это не просто чертовски удачное совпадение микроорганизмов. Что-то же заставляет эту груду не только двигаться, трахаться, жрать, но и любить кого-то себе подобного, и писать картины, музыку. Но вот что?

Сашка замолчал и, отложив трепан, принялся вынимать мозг из черепной коробки.

Сам Птиц в справедливого седобородого дедушку, восседающего на облаке, не верил. Вернее, он не думал, что все так просто. И в этом его все больше убеждали книги Димыча, рассказывая не только о широко распространенных религиях откровения, но и о религиях так называемого чистого опыта, некоторые из которых отвергали идею дедушки-бога, взамен предлагая желающим самим попытаться познать Истину.

23

Продолжая войну со своим врагом, Птиц, памятуя о прежнем поражении, купил машину — скромную микролитражку. Он чисто символически ее застраховал в своей же фирме (поскольку автострахование к тому времени стало обязательным) и часто на ней ездил не только по делам работы. Он ставил ее возле дома, намеренно игнорируя услуги близлежащей платной автостоянки. Тем не менее на нее никто не покушался, даже неизвестные вандалы, в одну из темных ночей содравшие со всех автомобилей в округе фирменные значки, не позарились на его машину и даже не поцарапали (чего не избежали «Форд» и «Опель», между которыми она стояла).

Следующим шагом стал парашютный клуб, куда вступил Птиц. Через две недели он уже совершил свой первый прыжок, ни секунды не задержавшись у распахнутого люка кукурузника. На сорок шестом прыжке у него отказал основной купол, и, вспоминая потом свои действия, Птиц без всякой натяжки признал их точными и — что было для него важнее всего — хладнокровными. (Давая оценку самому себе, Птиц теперь был далек от того, чтобы признавать желаемое за действительное — к себе он был строже, нежели к кому бы то ни было другому.) Он старательно искал в себе во время тех нескольких секунд хоть отголоски страха, но не нашел ничего, кроме абсолютной ясности ума. Он чувствовал себя так, словно отказ парашюта был для него событием не более обычным, чем закончившаяся в туалете бумага. На самом деле он ждал этого «ЧП» так, как ждут на морозе автобус. Он добился своего и, совершив еще два десятка прыжков, ушел из клуба.

Птиц методично выявлял в себе все маломальские страхи, и хотя давно уже перестал действительно чего-либо бояться, проверял себя всюду, где крылся даже ничтожный признак волнения. Так он вылечил все свои зубы, заменив почти половину протезами, и при малейшей возможности отказывался от анестезии, за что врач приписал его к тайным мазохистам. Птиц не старался его переубедить.

Он забирался по всей Москве на крыши домов, что были повыше, и подолгу сидел и стоял на самом краю, не боясь даже того, что его примут за самоубийцу (что произошло два раза, один из которых завершился в милиции). Еще он посещал все самые навороченные аттракционы во всех парках развлечений города, а также выискивал их во время туристических поездок за границу. Самые головокружительные горки и другие невероятные изобретения он штурмовал в сосредоточенном состоянии духа, расценивая это как очередной тест. Скоро он перестал этим заниматься — ни одно из подобных устройств, призванных добавлять в кровь адреналин и извлекать из горла истошные крики и рвотные массы, не могло заставить его даже судорожно стискивать кулаки. Если бы это было возможно, он перепробовал бы все центрифуги даже в центре подготовки космонавтов в Звездном городке.

Он самостоятельно пришел к выводу: пресловутый инстинкт самосохранения не был одним из аспектов страха, а представлял собой некую программу, которая была у небезызвестного терминатора в одноименном голливудском боевике и не позволяла ему самостоятельно опуститься в чан с расплавленным металлом.

Повторяя свой опыт с разглядыванием дерьма, Птиц занялся созерцанием иных проявлений материального мира, находя их необходимыми для себя. Он подолгу смотрел на кромку леса у горизонта, тени, отбрасываемые камнями, падший лист или еще что-нибудь подобное. На определенном этапе все, что он созерцал, переставало нести не только привычный, но и всякий иной смысл. Так теряет свое значение любое слово, если произносить его подряд достаточно долго; разница была только в том, что во время созерцания Птиц сохранял внутреннее безмолвие.

Он давно перестал опасаться любых животных и, в частности, собак — будь то свора бездомных лоботрясов и разбойников или дорогостоящие медалисты, сопровождающие своих хозяев-заводчиков. Распространенное некогда заблуждение относительно того, что собаки-де чувствуют «запах» адреналина-страха, его теперь даже не смешило. Он знал, что собаки (равно как и другие животные) видят сам страх, расходящийся от боящегося существа, словно волны от брошенного в воду камня.

В определенный момент поток тестов на страх и последующих упражнений для его искоренения стал иссякать, а потом и вовсе прекратился. И теперь какие-либо действия Птица начали носить характер неких экспериментов, где он подтверждал для себя что-то важное (или не очень).

Так, однажды он предпринял миссию — посетил практически все крупные игорные заведения столицы, где прежде ему никогда не доводилось бывать. Словно повторяя сюжеты некоторых не слишком хороших фильмов, он по приходе в казино покупал минимальное количество фишек и начинал игру в рулетку, выигрывая всякий раз и тут же ставя всю выигранную сумму снова. И так играл до тех пор, пока его элементарно и безыскусно не останавливали специальные люди и не просили покинуть сие богоугодное заведение. Птиц молча подчинялся, унося с собой очень приличный куш, а на следующий день появлялся в другом подобном месте, в точности повторяя всю нехитрую операцию. При этом он не был настолько наивен, чтобы не понимать, что все игорные дома, даже не принадлежавшие одной сети, «дружили» против типов, подобных ему, поэтому каждый раз он искусно преображал свою внешность и, уже через неделю имея некоторый опыт, изображал из себя простака. Когда внутренние службы, призванные отслеживать подобные нештатные ситуации, спохватывались, Птиц, как правило, успевал выдрать изрядный клок из их золотого руна. Редко, перед тем как затворить за ним двери и выпроводить навсегда, у него интересовались, «как он это делает». Птиц отлично видел, что такие клиенты, как он, не новы в игорном бизнесе, но даже если бы и захотел, то не смог бы открыть сию тайну этим людям — так далеки они были от того, что позволяло творить подобные «чудеса». Поэтому Птиц, внутренне содрогаясь от хохота, нес ахинею то про единственно верное расположение звезд на небе, то про магические пассы, совершаемые им большими пальцами ног во время игры.