Еще Птиц вспомнил не то легенду, не то быль о жутком страхе Гоголя быть похороненным заживо и слухи о том, что эксгумация его тела показала, что писатель, скорее всего, пребывал в летаргическом сне, то есть был жив, когда его предавали земле.

Больше исторические примеры Птицу не попадались, однако в книгах Димыча он случайно наткнулся на биографию известного русского врача-педиатра Нила Филатова, которая его поразила. Этот человек одним из первых в клинической практике использовал сывороточное лечение дифтерии (в то время считавшейся смертельной болезнью), чем спас многих детей от преждевременной гибели. Но главным для Птица оказалось следующее — двое из пятерых детей самого врача в раннем детстве умерли именно от дифтерии. Как знать, не была ли для великого врача — истинного друга детей — дифтерия врагом номер один, против которого он и направил острие своего намерения...

21

Птиц решил применить дополнительный способ борьбы со страхом. По сути, этот способ повторял его давний детский опыт, когда он сидел под мостом, изживая в себе неприятие шума. Способ этот он так и назвал: «клин клином».

Первое, за что взялся Птиц, была (по его же классификации) одна из разновидностей страха, так называемое «чувство неловкости». Это ощущение, без сомнения, было знакомо каждому, кто хоть раз забывал застегнуть ширинку, или прислонился спиной к беленой стене, или упал на людной улице, поскользнувшись на дурацкой арбузной корке.

От отца у Птица остался старый кожаный пиджак. Старым он был именно по времени, а не по состоянию — выглядел пиджак новым. В доме он появился давно и сразу стал предметом зависти Птица, который тогда учился в десятом классе и, как и полагалось половозрелому юнцу, старался выделиться из шеренги себе подобных. Пиджак отец купил у знакомого, приехавшего из Югославии, и намеревался носить его сам. Птиц настойчиво клянчил у него обнову, и однажды отец сдался, дав сыну поносить его на один вечер. В тот раз были посиделки у одного из тогдашних многочисленных знакомых Птица. Компания была новая, но там, как и всюду, громко играла музыка, пилось вино и тискались по углам девушки. Птиц щеголял в отцовском пиджаке, а когда ему стало жарко от чтения стихов какой-то новой девице и — пуще того — от совместных соприкосновений, последовавших за этим, он его снял и на некоторое время позабыл о его существовании (в ходу уже были другие инструменты обольщения). Когда пришла пора разбредаться по домам, Птиц отыскал свой пиджак и только в собственном подъезде в тусклом свете лампочки разглядел в лацкане прожженную дыру. Мало того, еще одна дыра оказалась на спине, на очень видном месте. Сделано это было окурком, и Птиц ни секунды не сомневался в том, что это вышло у кого-то отнюдь не случайно. Он даже с большой вероятностью мог сказать, кто именно из его новых знакомых таким безыскусным методом выразил свою зависть к его модной одежке (или просто приревновал к девице).

Отец принял известие о порче драгоценного пиджака стоически (вообще говоря, он был отличным мужиком). Поначалу дыры хотели заклеить, но руки как-то не доходили, а вернее сказать, не поднимались: больно видны были бы обе заплаты, и о пиджаке позабыли, как о красивой девке, за которой поначалу ходили табуном, а после некоторых событий, слух о которых стал общим достоянием, поспешили отвернуться. Поэтому все эти годы пиджак сиротливо провисел к шкафу, пока однажды виновник его заброшенности сам не стал сиротой.

Птиц вытащил пиджак из шкафа, подавил приступ ностальгии и, не делая никаких заплат, сотворил с ним следующее.

Зная, что на соседнем бульваре красят скамейки белой краской, он дождался вечера, надел пиджак и, подойдя к одной из таких свежевыкрашенных лавочек, примерился повернее и сел, плотно прижавшись к спинке несчастным пиджаком. Посидев некоторое время, чтобы краска пристала получше, он отодрался от скамейки, вернулся домой и аккуратно повесил пиджак сушиться. Таким образом, инструмент для борьбы с «чувством неловкости» был готов.

Теперь, в один из свободных от работы дней, Птиц тщательно брился, причесывался, надевал свои лучшие голубые джинсы, свежую рубашку, модные ботинки и, довершив умопомрачительный прикид шикарным кожаным пиджаком с чудесными горизонтальными полосами на спине, отправлялся на променад.

Поначалу это давалось ему нелегко. Усилием воли ему удавалось заставить себя пройти по улице всего несколько шагов. Ему казалось, что полосы на спине раскаляются и жгут ему кожу. Он краснел до ушей и втягивал голову в плечи. Он, не оборачиваясь, чувствовал, как люди смотрят ему вслед. Их улыбки оставляли рубцы у него в душе. Их смех рвал его перепонки. Он обильно потел и готов был сорвать с себя злополучный пиджак и бежать домой, в укрытие. Но помнил, зачем это делает. И шел по улице дальше, каждый раз удлиняя маршрут. Пусть на несколько шагов, но — удлинял. И представлял, как всё это — и полосы на спине, и улыбки, и смех — жгут не его кожу и душу, а прожигают проклятую ненавистную гадину, его врага: СТРАХ. И от этого ему становилось немного легче. И он продолжал совершать эти прогулки и дальше.

Иногда его окликали люди и «раскрывали ему глаза». Чаще всего это были женщины, и иным из них было еще более неловко, чем даже ему самому.

— Мужчина, — с испугом говорили они, — вы сели куда-то... У вас спина...

Некоторые начинали издеваться — особенно молодежь, и чаще всего в компаниях.

— Ну ты крут! — гоготали они. — Клевый у тебя прикид!

Сначала он, и без того будучи смущенным, буркал в ответ «я знаю» — и спешил дальше. Потом стал привыкать и начал даже подыгрывать сердобольным и всем прочим прохожим. Он научился, выходя на улицу в своем пиджаке, вести себя так, будто действительно ничего не знает о своем полосатом тыле. Когда у себя в квартале его начали узнавать, принимая за «сдвинутого», он стал уезжать подальше от дома, до поры пряча пиджак в сумке, а потом надевая. Он играл этакого ловеласа, идущего завоевывать очередное женское сердце, а когда к нему подходили сообщить о проблеме, старательно смущался. Через несколько долгих недель Птиц совершенно освоился, перестал потеть от волнения и теперь не просто изображал свое неведение или неловкость, а блестяще их играл. Он импровизировал, изображая пьяного, а иногда, чтобы усилить эффект от своей практики, даже падал в какую-нибудь лужу погрязнее и поглубже.

Когда ему показалось, что цель достигнута, он увидел бомжа, спящего на лавке в сквере, и понят, что его пиджак с полосатой спиной — только начало. Отыскав на помойке самые настоящие обноски, которые и выкинул-то какой-нибудь бродяга, найдя себе что-то получше, Птиц заставил себя обрядиться в них и ездил в метро, одним своим появлением очищая добрую четверть вагона, а также слонялся по улицам. Однажды во время этого своего маскарада Птиц подумал, что от него воняет недостаточно сильно. Ему пришлось перемазать свое тряпье дерьмом, и тогда он понял, с каким аспектом страха ему еще предстоит бороться.

Продолжая «бомжевать», он начал воевать с отвращением и делал это следующим образом: подолгу рассматривал собственные испражнения, а также экскременты собак, найденные на улице и принесенные домой (причем собирал он их, стараясь не таиться от прохожих).

Это было отвратительно, но он продолжал снова и снова рассматривать различные конфигурации кучек. После часа неотрывного созерцания этих произведений, Птиц уже не воспринимал их как то, чем они были на самом деле. Дерьмо переставало быть дерьмом, становясь каким-то посторонним предметом. Птиц осознавал, что та же глина или грязь выглядят совершенно идентично, и научился видеть в этих артефактах даже некую красоту и эстетику. Теперь в образе бомжа он был неотразим и уже совершенно не обращал внимания на то, чем от него пахло (а запах его сопровождал изрядный).

Он уже был знаком со всеми бомжами в округе, получил «прописку» в одной из бригад и вовсю собирал бутылки и жестяные банки для последующей сдачи в пункты вторсырья. Однажды, когда он не появлялся дома уже несколько дней, ему пришло в голову, что пора бы вернуться. Мысль эта на мгновение показалась ему дикой, и только тогда он понял, что этот экзамен им сдан.