Она развернула сверток. На ее ладони оказался дневник. Небольшая книга в толстом кожаном переплете, потертом до дыр по углам, с массивными железными застежками, похожими на миниатюрные кандалы.

Кожа была темной, почти черной, и на ощупь казалась необычно теплой, даже спустя годы, проведенные в темноте. На обложке не было надписи. Только выжженный символ – стилизованное пламя, заключенное в круг, как в клетку.

Сердце Индирры забилось тревожно. Это было его. Тайное. Спрятанное. То, что он не хотел, чтобы кто-либо видел.

Знак на ее запястье пульсировал в такт ее мыслям, как будто предупреждая. Не открывай. Не лезь. Но она уже не могла остановиться. Она должна была знать. Правду, стоящую за черным пламенем, за ритуалом с кинжалом, за болью в его глазах после магии и после их страсти.

Она расстегнула тяжелые застежки. Страницы были пожелтевшими, хрупкими, исписанными сильными, угловатыми буквами. Чернила местами выцвели, местами расплылись от времени или… слез?

Она начала читать. Сначала с трудом, потом все быстрее, погружаясь в прошлое, написанное его рукой.

"...Сегодня старый Бориво сказал: 'Огонь выбирает сильных, Игнац. Но сила требует платы. Ты уверен, что готов?' Я смеялся. Глупец. Какая плата может быть страшнее нищеты, болезней, смерти? Я видел, как умирает мать. От лихорадки, что сожрала ее за неделю. Я не хочу так. Никогда. Я хочу силу. Вечный огонь. Пусть плата будет хоть душой..."

Игнац? Его человеческое имя. Индирра почувствовала странный укол. Он был реальным. Не духом. Человеком. С матерью. Со страхом смерти.

"...Ритуал на перекрестке трех дорог. Луна в зените. Бориво чертит знаки моей кровью. Больно. Как будто режут по живому. Но я терплю. Он дает мне чашу. Внутри – не вино. Расплавленное золото? Нет. Это... пламя. Жидкое, живое. Я должен выпить. Я пью. Горло, желудок – все горит. Я падаю. Вижу Бориво – он стареет на глазах, превращается в пыль. Его сила... переходит ко мне? Я кричу. От боли. От восторга. Я чувствую ОГОНЬ в венах! Я... бессмертен?..."

Индирра сглотнула ком в горле. Он продал душу. Не метафорически. Буквально. Выпил живой огонь ценою жизни другого. Чтобы избежать смерти.

"...Прошли годы. Сила... она изумительна. Я повелеваю пламенем. Я не старею. Но Бориво не сказал... о ГОЛОДЕ. Огонь внутри требует... подпитки. Не дров. Боли. Страдания. Сначала чужие – я иду на войны, в чумные города. Боль насыщает. Но ненадолго. Потом... я понял. Глубже. Сильнее. Боль тех, кто... любит. Кто отдает сердце. Их любовь... это чистейшее топливо. Их боль от потери себя во мне... их агония, когда пламя пожирает их изнутри... Ничто не сравнится. Я пытался сопротивляться. Не подпускать близко. Но они идут. Как мотыльки. И я... я слаб. Я беру. И они... гаснут. Оставляя лишь пепел в моей ладони и новый шрам на сердце..."

Страницы переворачивались все быстрее. Имена. Женские имена. Эскизы лиц – нежные, улыбающиеся, потом искаженные болью. Описания их гибели – не от его руки напрямую. Они сгорали изнутри. Их любовь к нему, их связь с его огнем становилась их погребальным костром.

Кинэра была лишь одной из многих. Последней перед... Индиррой. Описание Кинэры было особенно подробным, особенно болезненным:

"...Кинэра. Ее волосы... как закат над морем. Ее смех... Он согревал. Она была сильной. Умной. Она догадывалась о цене. Но все равно... отдала сердце. Я пытался оттолкнуть. Черным пламенем. Яростью. Но она видела... пустоту под маской. Она жалела. ЖАЛЕЛА! И это... это подлило масла в огонь. Ее пламя внутри меня разгорелось ярче всех. И сожрало ее быстрее. Однажды утром... я проснулся рядом с горсткой теплого пепла. И с этим..." На полях был нарисован шрам-спираль на запястье, точь-в-точь как у призрака Кинэры. "...Ее последний дар. И вечное напоминание".

Индирра уронила дневник. Он упал на пол с глухим стуком, раскрывшись на последней, относительно свежей записи:

"...Она пришла. Лесная беглянка. С яростью в глазах и искрой внутри. Опасная. Она учится слишком быстро. Она коснулась ядра. Ее пламя... оно другое. Оно не только берет. Оно... отдает? Или это ловушка? Новый вид боли? Я боюсь. Боюсь ее силы. Боюсь ее слабости. Боюсь, что она... станет следующим слоем пепла. И боюсь... что если она не станет... то стану я? Смертным? Слабым? Пустым? Что страшнее? Вечный огонь на костях любви... или тишина могилы после него? Выбора нет. Только путь сквозь боль..."

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тишина в фургоне стала гулкой. Индирра стояла, прислонившись к стене, дрожа всем телом. Весь ужас пророчеств, слов Марко, видения Кинэры – все это оказалось правдой. Хуже правды.

Он был не просто духом, питающимся болью. Он был проклятым. Человеком, запертым в вечном цикле: сила взамен боли, бессмертие взамен любви, превращающейся в пепел. Он не убивал их по своей воле. Он убивал их своим существованием. Их любовь к нему была смертным приговором.

Страх за себя был леденящим, первобытным. Она видела пепел Кинэры в его записях. Она чувствовала его силу, его голод. Она отдала ему тело, доверие, частицу сердца. Она была следующей в очереди на сожжение. Знак на запястье пылал, как сигнальная ракета.

Но сильнее страха за себя было сострадание. Острое, режущее, до тошноты. Она видела его отчаяние в дневнике. Его попытки сопротивляться. Его страх перед вечным одиночеством на вершине костра из любимых.

Он был жертвой своей собственной сделки. Запертым в золотой клетке бессмертия, где единственная пища – разрушение того, к чему тянулась душа.

Он боялся за нее. Но он боялся и стать смертным. Слабым. Обычным. После столетий силы – это было равносильно смерти. Что он без своего пламени? Кто он? Игнац, который боялся лихорадки? Он предпочел бы пепел? Ее пепел?

Слезы, горячие и горькие, потекли по ее щекам. Она плакала не только от страха за себя. Она плакала за него. За его бесконечную, проклятую ношу. За его выбор, который не был выбором. За его страх потерять все, что он знал, став смертным и слабым.

Он был монстром, но монстром, созданным отчаянием и страхом смерти. И она... она любила этого монстра. Частично. Опасно. Безрассудно. И эта любовь могла убить их обоих.

– Ты прочитала достаточно, – голос прозвучал за ее спиной, тихо, но с такой ледяной тяжестью, что воздух в фургоне словно сгустился.

Индирра вздрогнула, как от удара кнутом, и медленно обернулась.

Игнис стоял в дверях. Он не был яростным, как вчера. Он был... пустым. Его лицо – маской из бледного мрамора. Золотые глаза, обычно пылающие, были тусклыми, бездонными колодцами, в которых не отражался даже свет.

Он смотрел не на нее. На дневник, лежащий у ее ног. На раскрытую страницу с его последней записью о ней.

Его руки висели вдоль тела, пальцы слегка сжаты в кулаки. От него не исходило привычного жара. Только холодная, мертвенная тяжесть.

– Теперь ты знаешь анатомию не только пламени, – он произнес каждое слово четко, отчеканивая, как ножом по камню. – Но и моего проклятия. Анатомию сердца из пепла.

Он сделал шаг внутрь, дверь захлопнулась за ним сама собой. Он не приближался. Просто стоял, смотря на нее через тень фургона.

– Теперь твой выбор, Индирра, – его голос был шепотом, но он резал уши. – Беги. Пока не стало поздно. Пока мой огонь не потянулся к твоему сердцу, как к единственному топливу, способному утолить вечный голод. Беги далеко. Забудь о цирке. Обо мне. И живи. – В его глазах мелькнула искра чего-то – боли? Или это был лишь отсвет? – Или… – он сделал паузу, и воздух снова наполнился напряжением, – …останься. Стань следующим слоем пепла на моей совести. Или… – он запнулся, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность, почти надежда, страшная своей хрупкостью, – …стань тем, кто погасит этот огонь. Навсегда. Зная, что после… я стану лишь тенью. Смертным. Бессильным. Ничем.

Он не предлагал ей любви. Он предлагал выбор между двумя смертями. Ее – быстрой, в пламени его проклятия. Или его – медленной, в нищете забвения и человеческой слабости. Или... третий путь? Погасить огонь? Он сам не верил в него. Это было отчаяние. Мольба, замаскированная под вызов.