Ну, ну, кровавая птичка, блаженствуй дальше. И трахаешься ты очень хорошо, хотя совсем без опыта.
Я встал, откидывая плед. Поспешил в душ. Все еще оставаясь голым — не хотелось раньше времени натягивать грязную форму полицейского — перекусил тем, что прихватил в ресторане: ветчинкой, тонкими ломтиками французского сыра. Хотелось бы еще выпить кофе, но увы, довольствовался лишь несколькими глотками пива, которое я не особо люблю.
Затем сел за письменный стол, макнул перо в чернила и написал для Чайки:
«Спи спокойно, девочка! Как проснешься, жди меня или Весериуса здесь. Никуда не уходи. Постараюсь раздобыть тебе бутылочку крови».
Миг подумал, и первые три слова зачеркнул, так чтобы их не было видно вообще. Как–то хреново они звучали, словно часть некролога. И злилась Самсонова на это «девочка».
Положил записку на самом видном месте и принялся одеваться. Мне стоило поторопиться. Я очень не хотел, чтобы Анна долго мучалась несвободой. Ведь баронесса даже не знает, что с нами. Не знает жив ли я, и жива ли Чайка: в вампиршу-то стреляли при Ольховской. А еще перед Аней в очередной раз я чувствовал себя свиньей. Неизвестно в каком она состоянии сидит в казематах, и какие мысли при этом терзают ее, а я, мудак, кайфую тут, трахаюсь с Чайкой.
Нет, Ольховская, сама виновата, что отшила меня. Но… В общем ладно, будем считать, что оба хороши. Она ставит барьеры в наших отношениях, хотя точно знаю, сама очень желает их. А я нет, чтобы неторопливо и по-мужски постараться, найти понимание, тут же использую ее капризы как повод и бегу то к одной, то к другой женщине.
Глава 17
Бабло решает не все
Разумеется, я не поехал к Лурецкому в полицейской форме. Зашел в какую-то паршивую одежную лавку, купил сорочку из недорогих и брюки по уценке, потому как одна штанина оказалась короче. Брюки вышли мне длинноваты, я подвернул обе штанины, да так, чтобы форменные штиблеты имперской полиции не слишком бросались в глаза. С подвернутыми штаниками в этом мире да при этой исторической эпохе не ходят — но не мои проблемы, проблемы эпохи. Быть может, именно я открою здесь новый тренд в моде. Повертелся перед зеркалом: не франт, но смотрюсь вполне приемлемо. Ведь не без причин я трахаю самых красивых дам. Сама хетайла Ириэль ждет меня в гости.
Если кто не понял, я сейчас поднял свою самооценку. Это делать необходимо, если у тебя одна штанина короче другой, предстоит важная встреча, и ее успешность во многом зависит от железобетонной уверенности в себе. Ах, да, совсем скоро торжество во дворце Малруф, и к нему нужно будет подобрать одежонку попредставительнее.
Правда, есть проблема: где взять деньги на такую одежду. Снова и снова одна и та же проблема! Самое смешное, что деньги-то у меня есть: ведь прежде, чем отправиться на наш квест по сожжению церквушки, я спрятал большую часть денег Карпина у Ани на кухне. Только вряд ли я смогу сейчас проникнуть в ее квартиру. Почти уверен, там меня с особым нетерпением поджидают цепные. Можно, конечно, заехать в «Южный капитал» — ведь первый выпуск акций состоялся и, наверняка, хоть что-то продалось. Можно занять денег у госпожи Лебедевой или даже сучки-Самгиной.
Все это решаемо, но сейчас меня куда больше беспокоило другое: опасение, что старший исправник Лурецкий вдруг решит, что он мне вовсе не крыша. Ведь может быть такой поворот? Если так случится, то надеть наручники на меня могут сразу возле дежурки Четвертого Редута. Ладно, могут или не могут — гадать занятие бессмысленное. Хотя темные мысли лезли в голову, я старался лишь иметь их в виду, но волю им давать — в этом плане кое-чему Весериус меня научил.
Сейчас я больше думал о том, как повернуть разговор с виконтом Лурецким так, чтобы как можно яснее обозначить для него свой вес. Я помнил слова Весериуса. Как там сказал магистр? Примерно так: «Если старший исправник будет тебе помогать, то только из-за страха перед Ириэль. При этом надо понимать, что другие люди ему за подобную заботу деньги дают, а ты нихрена. На чьей стороне он будет в острых вопросах?»
Ясный перец, он будет на стороне всяких карпиных, упырей, иногда даже Его Величества Закона. Но это до тех пор, пока я буду в позе неубедительного просителя. Просто сейчас очень важно выстроить разговор с Федором Спиридоновичем так, чтобы в его глазах мой вес был поболее веса денег, которые ему может отвалить Карпин, Упырь или с кем я там пересекусь еще. Как правильнее преподнести себя этому насквозь коррумпированному ублюдку-виконту, я думал всю дорогу: дорогу пешком к стоянке, потом еще полчаса под мерное поскрипывание двуколки, которая везла меня к Четвертому Редуту.
Когда повозка остановилась на небольшой площадке перед кофейней «Рижские пироги», я вытянул из кармана мелочь, чтобы рассчитаться с возницей и спросил:
— Слушай, приятель, а продай мне свою фуражку. Две цены дам, а ты себе новую возьмешь.
— Э-эт вы чего такое предлагаете? — тот обернулся, изумленно глядя на меня и морща небритую физиономию.
— Две цены, — повторил я, не думая, что простенький головной убор станет мне не по карману, хотя с деньгами у меня стало совсем кисло.
— Четыре рубля что ли дашь? — перешел он вдруг на «ты».
— Ладно, дам четыре, — согласился я, пересчитывая монеты.
Выходило, что у меня оставалось чуть больше рубля. И все из-за того, что взбрело вампирше провести ночку в роскошном люксе. Папа у нее, видите ли, богатый! И как мне за этот рубль с медяками потом к «АпПельсину» добираться? Ладно, могу даже пройти пешком.
Без особого желания извозчик снял фуражку и протянул мне, я же звякнул монетами, роняя их в его загребущую руку. Поднял с пола оброненное кем-то пенсне и покинул повозку. Замысел мой был прост, нацепить это пенсне с треснутым стеклом, надвинуть пониже на лоб фуражку прежде, чем я зайду в суровые помещения Четвертого Редута. Моя физиономия успела стать знакомой многим полицейским, и после пламенной ночи на Колодезной я наверняка в розыске. Очень бы не хотелось очутиться за решеткой раньше, чем доберусь до Лурецкого. Маскарад мой вышел так себе, но хоть что-то, а четыре рубля не такие уж деньги, когда на кону лежит очень много, в том числе свобода баронессы Ольховской.
Выровняв искривленное пенсне, надел его, следом напялил фуражку, на минуту задержался перед внушительным зданием полицейского редута. Шесть этажей, мрачный фасад из серого гранита с золоченым имперским гербом. Вздохнул, поднялся по высоким ступеням, вошел. Тяжелую дверь тут же закрыла тугая пружина. Глаза не сразу привыкли к полумраку. Видел, что слева на меня с осуждением смотрели важные полицейские морды с портретов, подсвеченных крошечными кристаллами селенита.
— Чего тебе, парень? — услышал я справа, повернул голову и увидел пожилого, но подтянутого поручика. Прямо такой образцовый страж порядка.
Еще несколько суровых людишек в форме смотрели на меня.
— К старшему исправнику Лурецкому, — отозвался я, не спеша выйти на освещенную часть коридора. И добавил: — Будьте любезны доложить Федору Спиридоновичу поскорее. Сообщите, пришел человек от Ириэль. Он знает о ком речь.
Теперь оставалось молиться, чтобы Лурецкий оказался на месте и принял меня, а не распорядился насчет моего задержания.
— А кто это? Ириэль… Что-то знакомое… — протянул стоявший у двери дежурки приказный.
— Он знает о ком речь. Это важно, — говоря это, я сам старался казаться важной персоной, хотя при моей одежонке и внешнем виде напускная важность могла казаться комичной. — От Ириэль люди просто так не приходят, — нахмурившись, добавил я и чуть не уронил пенсне.
Кто-то из стражей порядка поспешил к лестнице. Его шаги по широким гранитным ступеням эхом прокатились по вестибюлю. Цепные, стоявшие у дежурной части быстро потеряли ко мне интерес. Сверху спустился старичок в гражданке со статной дамой. После них несколько полицейских мелкого чина. На лестничной площадке послышались голоса, какие-то споры. И наконец вернулся тот самый приказный, бегавший наверх.
