Я в самом благодушном настроении после этой разминки поднялась на колокольню. Здесь всегда дует ветер и прохладнее. Две парочки влюбленных, устроившиеся на разных концах смотровой площадки, встретили меня неприязненно — я потревожила их уединение.

Впрочем, это все равно. Я облокотилась на перила и огляделась вокруг. Остров, со всеми лугами, лесами, заплатками огородов, аккуратненькими деревенскими коттеджами, полоской синего моря на западе и белыми заснеженными пиками гор на севере, и город под ногами с неровными квадратами кварталов, кривыми улочками, белыми бусинами особняков, — все это лежало внизу как на ладони, казалось, только протяни руку и возьми. Я закрыла глаза, отгоняя невольные, но заманчивые и не образы, и не намеки, и не воспоминания, во всяком случае, не мои воспоминания. Наследственность, как говорит папочка, наследственность. И она вопила, приказывая выбраться на конус крыши, увидеть мир, лежащий в чаше горизонтов, и выпить его хотя бы глазами. Этому зову я не могла противиться. По ужасно шаткой лестнице я влезла на крышу колокольни и едва не сорвалась — обветшалая черепица выскользнула прямо из-под ног. Я проследила за ней. Долго, бесконечно долго падала она и, столкнувшись с землей, рассыпалась в пыль, точно созданная для жизни в небе. Жутко поучительно для тех, кто умеет видеть во всем уроки, так поучительно, что даже коленки стали ватными. Я спустилась обратно и перевела дух на площадке. Здесь, по крайней мере, твердый пол.

Пора было на примерку. Мадам Фифа занимала дом недалеко от площади Страстей, и у меня должно хватить времени, чтобы посидеть в ее тесной приемной и вдоволь насладиться запахом плохо проветриваемого помещения и пыльных бархатных гардин. Я толкнула дверцу на лестницу, но она не поддалась. Я в недоумении остановилась.

— Кто запер дверь?!

Стрелки часов в два раза ускорили свой ход.

— Никто, — был ответ. — Она открыта.

— Неужели?! Попробуй!

Молодой незнакомый мне человек попробовал. Дверь даже не шелохнулась. Удивленный, он обернулся к своей подружке, на лице которой была растерянность. Вторая парочка присоединилась к нам. И тот молодой человек попробовал свои силы.

— Она заперта с той стороны, — сказал он.

— Всем понятно, что не с этой, — ответила я. — Но кто нас запер здесь и зачем? Кто-нибудь поднимался на площадку, пока я была на крыше?

Они покачали головами. Получается, либо сторож впал в маразм окончательно, либо дверь заперли с намерением кого-то задержать туг. Внутренний голос шепнул, что враг хочет испортить жизнь именно мне, и даже шепнул имя этого врага — Победа.

Мы оказались в нелепейшем положении. Естественно, каждый попробовал отпереть упрямую дверь с помощью волшебства, но запор удерживало неведомое заклятье.

А самое неприятное то, что переменить облик было нельзя. Неписаный закон запрещал превращаться, если рядом имелся свидетель, даже угроза жизни являлась слабым оправданием. Это было хуже, чем неприлично почесаться в обществе, хуже, чем раздеться донага на площади в базарный день, хуже, чем прийти в джинсах на бал. Это значило стать для всех стеклянным, невидимым. Это значило потерять свое место, быть изгнанным с острова. Никто уже не помнил и не знал, откуда взялся этот суровый закон, но следовали ему ревностно. Один из молодых людей улыбнулся мне застенчивой, понимающей улыбкой. Кажется, он тоже анимат. Хотя вскоре выяснилось, что и перемена облика мало помогла бы нам. Пока мы кричали и размахивали руками, к колокольне подлетела ворона с тем рассеянным видом, с каким возвращаются к себе домой по знакомой дороге. Но в нескольких метрах от купола ее вдруг отшвырнуло назад, она бестолково замахала крыльями, изумленно каркнула и закувыркалась вниз. Мы проследили за ее падением до самой земли.

Отлично! После такого говорить о случайности не приходилось. Западня имела все основания называться хорошо организованной.

Мы исчерпали свои знания в борьбе с запертой дверью, истощили силы и сползли на пол, а она, деревянная, стояла все так же несокрушимо. В половине шестого вечера, когда мы не только проголодались, но и потеряли всякую надежду на спасение, дверь вдруг, скрипнув, отворилась. Мы вскочили. Выражение безумства и счастья было на лицах. Влюбленная парочка остолбенела на пороге.

— Держите ее, — крикнули мы хором, — не давайте ей закрыться!

Молодые люди попятились назад от сумасшедших, но тот, застенчивый, прыгнул и удержал дверь.

Я успела как раз к ужину, но лучше бы мне совсем не возвращаться домой.

— Ты не пришла на примерку. — От тона папочки вода замерзла в графине. И я поняла: ничто не оправдает меня.

Мамочка качала под столом ногой, эта невоспитанность демонстрировала степень ее раздражения.

— Ты будешь наказана! — заявил папочка. — Я лишаю тебя карманных денег на все лето, и ты останешься дома, когда мы поедем на озера.

— Папа, — тут же спросил Бесик, — ты поделишь ее карманные деньги между мной и Чортом?

— Нет, они пойдут на покрытие расходов.

— Каких это? — Терять мне уже нечего, самое худшее произошло.

— Твое бальное платье. Ты не пришла, и мадам Фифа запросила тройную цену.

Мое сердце радостно дрогнуло, когда я услышала, что иду на бал. Видимо, дрогнул и какой-то мускул на лице.

— Да, ты пойдешь на бал, но только в силу того, что это является твоей обязанностью, а вовсе не привилегией. И я прослежу, чтобы ты выполнила ее подобающим образом.

— Вот как, — сказала я кисло. Бал представился в ином свете. Папочка мог превратить любой обед или даже непринужденный, дружеский пикник в тягостную повинность, где у всех постные лица и тоскливые голоса для скучных разговоров.

— Более того, — продолжил он, и на стеклах сплелись морозные узоры, что случалось в нашем умеренном климате не каждую зиму, — я запрещаю тебе выходить из дома до конца лета, кроме как для выполнения того, к чему обязывает тебя положение члена семьи.

— Что?!

Это было жестоко, очень жестоко. Даже мамочка перестала качать ногой под столом и взглянула на меня с едва приметным сочувствием. Откуда-то из глубин памяти вынырнула парочка подходящих к случаю простых рецептов — и все кончится быстро, гарантированно, а главное, никто не поймет, что именно приключилось с папочкой. Но вместо этого, сжав зубы, я поднялась к себе и упала на кровать. Я не плакала, нет, хотя от обиды жгло глаза.

Спустя два часа запор на моих дверях открылся с легким щелчком, словно в насмешку над моими усилиями там, на колокольне, и в щель просунул голову Чорт.

— Мариша, — неуверенно спросил он, — можно я войду?

— Если хочешь, — буркнула я.

— Я не хочу, — ответил он. — И придет же такое в голову, чтобы я по собственной воле зашел к тебе и стал расспрашивать, где ты пропадала целый день?! Ерунда! Но мать настаивает, чтобы я задал тебе этот вопрос.

— А сама она так зла на меня, что не хочет и разговаривать?

— Еще хуже. Она повздорила из-за тебя с отцом. И велела передать, чтобы ты готовила себе сама, а то ее рука дрогнет над тарелкой твоего супа.

— Вот как...

В нашей семье и такие случаи бывали.

— Ну, где же ты была? — спросил он, присоединив свою самую обаятельную улыбку, чтобы мне не показалось, будто это допрос.

Разве откажешь ему в такой малости?!

Итак, домашний арест. Слуга провожал меня на репетиции и обратно. Я послушалась доброго совета и готовила себе сама, чаще всего ночью, чтобы не столкнуться с мамочкой или папочкой. Вечером братья приходили ко мне в комнату. Чорт валялся на диване, читал газеты или рассказывал последние новости. С Бесиком мы играли в карты. За три дня я отыграла у него свои четыре монеты, точнее, отыграла я в два раза больше, но у нас был уговор: он отдает мне половину проигранного, а то выйдет так, что к совершеннолетию будет проиграна вся его доля наследства. Деймос, напуганный угрозами папочки, скромно передавал через Чорта приветы и цветы.

Тянулся третий день моего заточения, и вечером я осталась без компании. Чорт ушел на холостяцкую вечеринку, Бесику настало время ложиться спать. Я взяла книгу и села у окна. Есть у меня дурная привычка: когда становится скучно — берусь за книгу.