Наташа изменилась в лице. Все поняла. В глазах появилась тревога.

— Тебе приказали убить меня?

— Да... Ты — дрянь, дрянь! — процедил он сквозь зубы, вновь закипая яростью.

Горестная улыбка скользнула по бледному лицу Наташи, но девушка переборола себя, попыталась перехватить клинок. Глазунов оттолкнул ее. Наташа вскрикнула, ударившись об угол стола. Невольно обвела взглядом комнату в поисках укрытия. Такового здесь не оказалось. Окно?.. Она не испугалась бы стекол, но межрамная решетка напрочь опрокидывала и эту надежду на спасение.

А ее неожиданный палач уже стоял рядом. Покачивался на нетвердых ногах, что-то невнятно мычал, и нож в его руке отбрасывал на стену зловещую тень.

В груди Наташи все оборвалось, сердце защемило. Она попятилась, чтобы избежать удара, споткнулась о стул и без чувств опустилась на пол.

Безумные зрачки Глазунова закатились. Он выронил нож и вдруг тоже рухнул рядом с ней.

—...Слизняк, — презрительно сказал Верховский, увидев представшую перед ним картину. — Подбери платком нож, — обратился он к застывшему у порога Бесу, — и доведи дело до конца, прикончи девчонку.

— А что потом?

— Заполни на нее и журналиста гостевые карточки, всех наверху гони в шею и звони в полицию: мол, вот до чего людей ревность доводит. Пальчики-то на ноже не твои останутся. Понял?

— Понял, — усмехнулся Бес.

Он обернул носовым платком руку, осторожно поднял с пола нож, шагнул к очнувшейся девушке. В тот же миг дверь в комнату с грохотом распахнулась, и кто-то тяжелый обрушился на него, выбив нож из руки. Падая, Бес еще успел провести освобождающий от захвата сзади болевой прием, но уже в следующую секунду другой неизвестный ему противник ловко защелкнул на его запястьях наручники.

Верховский попятился к двери.

— Позвольте, позвольте, — срывающимся голосом пробормотал он, ошеломленный стремительностью случившегося, — я здесь случайно...

Но ему преградили путь.

— Разберемся!

В комнату стремительно вошел Корнеев.

— Кто вы такой? — обратился он к Верховскому, краем глаза поймав распростертого на полу Глазунова и хлопотавшую над ним Наташу.

Верховский церемонно представился.

— Я уже объяснил вашим сотрудникам, — поспешно добавил он, — я оказался здесь случайно. — И протянул руку к нагрудному карману. Ее тут же перехватили.

— Обыскать его, — коротко приказал Корнеев оперативникам, — Быстро врача сюда и понятых. — Он шагнул к журналисту. — Что с ним? — спросил Наташу.

— По-моему, обморок, — сквозь слезы ответила девушка. — Вероятно, одурманили наркотиком.

Она похлопала Глазунова по щекам.

— Ну очнись же, очнись!..

Веки Глазунова дрогнули, он глубоко вздохнул, застонал. Вместе с невероятной болью в голове и груди услышал шум борьбы, чьи-то злобные возгласы... Затем почувствовал, как кто-то осторожно приподнял его голову и положил ее на что-то мягкое и теплое. Ему показалось, что это Наташа обняла его за плечи и тычет в рот какую-то таблетку. Потом что-то влажное — то ли капли воды, то ли слезы...

Он попытался открыть глаза и сквозь мутную пелену скорее угадал, чем увидел, что лежит на коленях Наташи и кто-то уж очень похожий на капитана Корнеева подносит к его рту стакан с водой.

— Володенька, милый... Ну проглоти эту таблетку, — словно издалека доносился умоляющий голос Наташи. — Проглоти, и все будет хорошо!..

Он с трудом разомкнул губы, давясь, проглотил таблетку. А в ушах, растворяя боль в груди и голове, продолжало звучать: «Все будет хорошо... Хорошо!.. Хорошо...»

Наталья ВАЛЕНТИНОВА

СЕМЕЙНЫЕ ЦЕННОСТИ

Как обычно, я чуть-чуть опоздала к завтраку. Папочка выразительно поглядел на часы. Мамочка поцеловала меня в лоб и налила чашечку чая. Чорт щелчком пальцев отодвинул для меня стул и вернулся к чтению утренней газеты. Он полагал хорошим тоном быть в курсе последних сплетен. Бесик вместо приветствия показал мне язык, наверное, до сих пор дулся за слоновьи уши, которыми я его наградила вчера, поймав подслушивающим у моих дверей.

Ну так вот, Чорт уткнулся в газету. С этого все и началось.

— Ого, — воскликнул Чорт, — послушайте-ка! Ночью неизвестные грабители пытались проникнуть в Зал Редкостей. Заклятье, защищающее его, разбито. Сторож утверждает, что о попытке взлома ему ничего не известно.

— Не удивительно, — заметила мамочка, — старик туг на ухо, и проще покойников на кладбище разбудить, чем его. Что там еще пишут?

— Окаменевших грабителей тоже не обнаружено, и ничего не украдено — прочел Чорт. — И приложен список редкостей, которые там хранятся.

— Вот как, — проговорил папочка.

И мамочка бросила на него Взгляд. Он был коротким, и я не успела заметить, что именно это был за Взгляд. Папочка встретил его не дрогнув, с ледяным выражением лица. Чорт смотрел в другую сторону. Бесик, быть может, и видел, но не сумел понять — мал еще.

«Странный день», — шепнуло предчувствие. Легкая задумчивость охватила меня.

Красный кирпич и узкие, поднятые высоко над землей окна придавали нашей старой школе насупленный, угрюмый вид, с которым не мог совладать и солнечный день. Ощущение мрачности сохранялось и внутри. Здесь в классах были высокие потолки, и свет плавал где-то там, вверху, недосягаемый, как управление стихиями для лягушки, а ученики в любую погоду корпели над книжками при свечах.

Недавно начались летние каникулы, но наш школьный совет решил любой ценой облагодетельствовать горожан пьесой на праздник Летнего Солнцестояния, а папочка решил помеценатствовать и вложил в спектакль кругленькую сумму. И эти чужие легкомысленные решения отразились на моей жизни, подпортив ее. До праздника оставалась всего неделя, мы суматошно разучивали пьесу «Сон в летнюю ночь», где я играла Титанию.

Из класса, где репетировали, доносились голоса одноклассников.

— Отдайте эту роль кому-нибудь другому, — это говорил Герой.

— Пусть бы Фиалетта ее играла, — тут же нашлась Победа. Она, Герой и Лев недолюбливали меня. Мальчишки досаждали мне от случая к случаю. Победа отличалась последовательностью, и нас с ней связывала истинная вражда, какую теперь редко встретишь. Корни ее терялись в нежном детстве, а возможно, она досталась нам от родителей. Как бы то ни было, никто не может сказать, что Чорены не умеют ценить своих врагов, и я платила ей той же монетой.

— Господин Чорен очень щедр. Мы не можем, — со вздохом явного сожаления произнес наш режиссер, он же учитель ворожбы на предметах домашней утвари, господин Лазарь, маленький и лысый волшебник. Он благоволил к этой компании. Впрочем, мне дела нет до того, что они там себе думают. Я распахнула двери.

— Мариша!

— Наконец-то!

— Неужели!

— Ты заблудилась?

— Мы ждем тебя целый час! Мы уже гадали, какой несчастный и ужасный случай с тобой приключился! — тотчас понеслось со всех сторон.

— Я здесь, и можно начинать! — ответила я им всем разом и первой поднялась на сцену.

Господин Лазарь хотел что-то сказать, даже пожевал губами, но, увидев мое лицо, передумал. Ледяное выражение у меня выходит столь же великолепно, как и у папочки.

И мы начали. Репетиция прошла так же, как и другие. Актеры не выучили роли, не знали, куда деть руки, орали друг на друга, а господин Лазарь бегал между нами, стараясь уследить, чтобы никто в пылу спора не прибег к такому действенному аргументу, как волшебная палочка. Ведь мы скорее швыряем в противника заклинанием, чем камнем, выясняя отношения.

В такой карусели пролетело время до обеда.

Выйдя из школы, я купила мороженое и отправилась в соседний сквер — поискать тени под старыми вязами. К полудню опять стало нестерпимо жарко. Горожане прятались в прохладных комнатах, наглухо зашторив окна, и улицы опустели, словно на другое утро после праздника Солнцестояния.