Он отдал бумагу обратно Вильгельмине. Значит, Бэттени не хотел, чтобы она знала об изумруде — ее тезке, и Дик, конечно, сохранит эту тайну.

— И еще одно, — медленно заговорила Вильгельмина. — Меня вырастила няня, Ду. Она умерла шесть лет тому назад. Она рассказывала мне, что, когда меня еще не было на свете, папа обнаружил в замке старую бумагу с указанием того, где был зарыт клад. Он ничего не нашел в указанном в бумаге месте — кто-то уже успел похозяйничать там до него. Но бумага осталась, и осталось само место...

— Так вот оно! — обрадовался Дик. — А я-то ломал себе голову — откуда он взял этот план! Значит, камни пролежали там больше двадцати лет! И он все время знал об этом! С ума сойти!

— Раз клад не нашелся, он решил, что сам положит туда что-нибудь получше, и выбрал изумруды для меня. Вероятно, следующие двадцать лет они пролежат в замке, — сказала Вильгельмина. — Им суждено оставаться здесь, пока какой-нибудь мой потомок окажется настолько слаб, что не сможет сам сделать деньги, и начнет продавать камни...

— Я думаю, что ждать придется довольно долго, — сказал Дик. — Ваш отец — девятнадцатый лорд Бэттени. И последний — ведь у него только дочка. Однако ему удалось прославить свой род на весь свет. Сколько у вас теперь всего денег, если учитывать стоимость земли, замка и домов? Миллионов сто двадцать?

— Не знаю, — сказала Вильгельмина. — Меня сейчас интересует другое. Я собираюсь сделать новые упаковки для наших завтраков — такие, чтобы их можно было прямо подать на стол, как изящные сервировочные тарелки. Заказать какой-нибудь пластик покрасивее, может быть, цветной. По расчетам выходит, что цена каждой упаковки после этого поднимется на двадцать три цента. Как вы думаете, стоит рискнуть?

Юрий ЮРЬЕВ

ВСЕ ХОРОШИЕ ПАРНИ

ОСТАЮТСЯ С НОСОМ

Чтобы тюремной администрации обеспечить предельный контроль над заключенными, устройство всех тюрем мира имеет особое, чем-то схожее внутреннее расположение. Это значит — никаких укромных уголков, где бы можно было смастерить заточку или колоду игральных карт или заняться другим неугодным делом, там быть не может. Однако, вопреки запрету, такие убежища нет-нет да появляются. Надзиратели их, естественно, выискивают и прикрывают.

В тюрьме Эйборн, что в Северной Дакоте, укрыться от недреманного ока проще простого в раздевалке хлопкообрабатывающего цеха. Вот они, ряды шкафов для сменной одежды рабочих: разведи первые два от западной стены — откроется проход, войди и тихо закрой его за собой. За шкафами — пустота пять на шесть футов и одно окно, снизу до половины закрашенное бордовой краской. Об этом тайнике администрация пока не знает и, дай бог, еще долго не пронюхает.

Сейчас у окна двое: Фрэнк Робери (подделка государственных облигаций) и Пит Гилсон (вооруженное ограбление).

—...Очнулся он на вокзале. Стоит и по сторонам интересуется, что за город такой, — рассказывал Фрэнк. — Вдруг видит: посиживает на чемоданчишке личность. Пристроился Бобби позади него. Минута проходит, другая, хлопает себя личность по кармашкам. Хлоп-хлоп, хлоп-хлоп. Поднимается, вынимает спички и прикуривает. Садится обратно — да солидно так, на задницу! Подскакивает, глядь под себя — нет чемодана, назад — ни души. — Фрэнк захохотал.

— Славная работа, — похвалил Пит. — Небось, не стыдно за такого брата. Где он у тебя, забыл?

— В Толидо, штат Огайо. Весь город в кулаке держит и со всякой мелкой лавки дань имеет. Полиции, правда, до черта отчисляет, да еще законы там — не приведи господи: сядешь на электрический стул, за что здесь и пяти лет не схлопочешь.

— Не сладко — вздохнул Пит. — Лют закон, полиция — зверье. Иногда думаешь, в тюрьме свобода, а не наоборот.

— Кому это там не сладко! — всплеснул руками Фрэнк. — Поглядел бы ты на наших сегодня — все в лакированных туфельках, лимузины у них, бабенки в норковых шубенках. Тут тебе — не раньше, один «браунинг» на двоих, теперь у каждого второго «Томпсон».

Они разговаривали, сблизив узкие лбы, прислушиваясь к тишине раздевалки, чтобы вовремя затихнуть, если в коридоре послышится поступь подкованных ботинок. Через какое-то время Пит неожиданно прозрел:

— Постой-ка, постой, в Толидо... Твой брат в Толидо? Так Джек Гросс как раз оттуда.

Фрэнк внимательно на него посмотрел.

— Какой такой Гросс?

— Дуришь, что ли, — Гросса не знает. Мужик-то он здесь авторитетный, высоко голову держит.

— Ну и пусть себе держит.

— Говорят, будто он на свободу через неделю выходит.

— Что мне, расцеловать его за это? — Фрэнк плюнул себе под ноги.

— Слышал я от Бэрдока — они ведь с ним в одной камере... — Пит внезапно сконфузился, как всегда, когда ему приходилось о ком-то рассказывать. Здесь попахивало явным доносительством, чего в любой тюрьме мира, мягко сказать, не приветствуют. Вот и сейчас, почувствовав неладное, Пит прижал уши.

— Да не тухни, — Фрэнк дружески стукнул его по затылку, — мне до него интереса нет. Давай выкладывай, что там про него толкуют.

— В общем, слышал я от Бэрдока, будто Гросс однажды сказал, что, как освободится, — в Толидо он хочет поставить свою власть.

Пытаясь это осмыслить, Фрэнк долго хлопал глазами.

— Как — поставить власть! — чуть не крикнул он. — Мой Бобби там делами заправляет!

— То-то и оно, что, может быть, последние дни. Гросс слов на ветер не бросает, и натура у него такая — любого под себя подомнет. А ты имей в виду — столкнутся они лбами, как пить дать. Два медведя в одной берлоге не уживутся. Посему помолись лучше покрепче, чтобы твой братец не сплоховал.

Фрэнку без того было известно, чем заканчиваются в гангстерской среде споры за трон, сколько тех, с дыркой в голове, спорщиков и по сей день вылавливают из реки Моми.

— Боб тоже не слабак, еще неизвестно, кто кого подомнет, — произнес он сквозь зубы.

Пит усмехнулся.

— Вот выйдет Гросс на свободу, сколотит себе банду, там и видно будет, кто из какого теста.

Фрэнк подошел к окну, встал на цыпочки и заглянул поверх крашеной кромки. По ту сторону стены был виден стоящий под загрузкой студебеккер. Из-за угла цеха торчал скошенный к кузову автомобиля желоб. По желобу увесисто скатывались тюки ваты, которые подхватывал в кузове человек и ровно укладывал их между бортами.

— Послушай, старина, ты ведь ничем ему из тюрьмы не поможешь. Руки у тебя коротки, — попробовал его утешить Пит, подбивая к смирению.

Фрэнк поиграл желваками. Он думал, что имеет невозмутимый вид, однако глаза против воли выражали растерянность, которую при тонком психологическом исследовании можно расценить как сердечные чувства к брату.

— Один он у меня, понимаешь. Был бы он слюнтяем, я бы за него не волновался... — Он тряхнул головой и заявил: — Ерунда, мало ли что можно ляпнуть с дури.

— Что будешь делать? — спросил Пит.

— Думать буду.

На следующий день те же лица, закончив работу в цехе раньше остальных, на цыпочках прокрались к тому же убежищу. Раздвинули тумбочки и шмыгнули к окну.

Пит был спокоен, он закурил и смотрел, как Фрэнк мечется из угла в угол. Наконец Фрэнк остановился спиной к Питу и сказал:

— Гросс не выйдет из Эйборн.

Пит долго разминал в пальцах сигарету.

— Как это — не выйдет? — спросил, так и не дождавшись объяснений.

Фрэнк повернулся.

— Не выйдет. Получит новый срок и останется здесь.

— Ты, что ли, дашь ему новый срок? — прозвучало восхищенно. — Интересно какой и за что.

— Будет тебе язвить. Слушай давай.

План Фрэнка напоминал какую-то клоунскую репризу, сюжет которой весьма замысловат: заключенный предпринимает попытку побега из тюрьмы, однако предпринимает неосознанно, то есть совершенно этого не разумея. Вляпывается и, уже на полном серьезе, предстает перед судьей. Как известно, поползновение к побегу карается тремя годами лишения свободы. Столько наш герой под занавес и получает.