— У нас договор, — так же механично ответил Пограничник, не оборачиваясь, и добавил уже тише, с человеческими интонациями: — Я могу отвечать только за себя. Лично мне осталось полгода, потом домой. Хотя, если честно, я бы пожил здесь какое-то время. Если когда-нибудь надумаю — надеюсь, у вас найдется местечко для ночлега?

— Конечно, не сомневайся! — заверил я совершенно искренно, кто ж откажется от платежеспособного постояльца! Хотя, если вдуматься, вряд ли он говорил это вполне серьезно: только наступит срок окончания службы по контракту — и фьють, только его и видели, и не нужно ему будет уже никаких красот нашей природы.

— Счастливо! — от всей души пожелал я ему, и он, тяжело махнув рукой в перчатке, зашагал к входу на их защищенную невысоким забором из частой металлической сетки территорию под внушительной вышкой с батареей потушенных прожекторов наверху.

Как-то я не подумал: оказывается, достаточно просто сообщить по визиофонной связи о нашем постояльце и его планах, и не пришлось бы тащиться самому, но я уже твердо знал, что не смогу так поступить. Более того, теперь я не понимал, как подобное вообще пришло в голову. Я двинулся в противоположном ушедшему Пограничнику направлении, пытаясь разобраться в своем совершенно нелогичном поведении. Сбоку привычно шумел прибой, да изредка с криком проносились над головою псевдочайки на пути к своим гнездам.

Я долго брел по краю песка у самой стены глинозема, пока не наткнулся на поджидавшего меня Рэ. Он стоял у входа в небольшую сумрачную пещеру, в которую почти не проникал свет голубого солнца. Его пронзительный взгляд пригвоздил меня, будто какую-нибудь редкую бабочку для музейной коллекции. Я попробовал собраться и вспомнить хоть что-то изучавшееся в школе для постановки мнемоблока, напрягся и... ничего не вышло. Я оставался под его взглядом все тем же беззащитным насекомым на ладони пытливого исследователя.

«Почему ты не сообщил Пограничникам о моих планах?» — опять он общался со мной совершенно беззвучно, без участия привычных органов речи.

Я пожал плечами, наверное, все-таки не поверил с одного раза в необратимость его намерений насчет перехода, а может, надеялся сам разубедить, доказать ему ошибочность выбранного пути. Наивно это выглядело, должно быть...

«Хорошо, Тим. Я постараюсь объяснить тебе, почему я уверился в необходимости трансформации для себя. Хотя Космос знает, почему это делаю именно перед тобой».

— Может быть, потому, что нам нравятся одни и те же места? — предположил я.

— Наверное, ты прав, — задумчиво произнес он впервые вслух, как и я, улыбнувшись одними губами на бесстрастном лице, но и взгляд его заметно потеплел.

— Я прожил намного дольше тебя, — начал он, как бы продолжая сказанное в прошлый раз, и надо заметить, не очень-то мне понравилось подобное вступление. — Даже не знаю, почему так вот разоткровенничался с тобой. Знаешь, раньше это называлось исповедью, иногда людям требуется излить душу перед кем-нибудь. Во времена массовой веры в Творца имелись особые служители для принятия подобных откровений. Ты же меньше всего годишься для этого, еще совсем мальчишка... Тебе многое предстоит повидать и узнать. Я же чувствую себя совершенно усталым от жизни и до знакомства с тобой представлял, что полностью разуверился в людях...

Был ли он полностью откровенен тогда, или с какими-то своими целями проверял, лицедействовал, наблюдая мою неискушенную реакцию, будто тестировал на пригодность к чему-то дальнейшему, намеченному им для меня? Не знаю, может, и так. Я не все понимал и пытался возражать, но он вновь использовал свою способность бессловесной передачи мыслей и просто-таки навязал выслушивание дальнейшего.

«...На своей драгоценной шкуре я понял, что каким бы прекрасным и разумным ни представлялся внешне человек, какими бы душевными достоинствами ни обладал — а это можно познать только при полном пси-контакте, — копни его как следует, счисть с него шелуху поверхностного лака цивилизованности, и перед вами предстанет дикарь, отвратительное животное, не встречаемое в обществе природных зверей...»

Мне было тягостно воспринимать подобное пси-извержение, сознавая, что все это не пустые фразы, не легко поправимое заблуждение ошибающегося человека, тем более что сам я до сего дня относился к людям гораздо благожелательнее. Он опять подавил мои попытки несогласия, ушел от дискуссии. Мы присели у входа в пещеру; накатывающиеся желтые водяные валы властно приковывали взгляд, заставляли забыть о времени и реальности, лишь иногда долетавшие с ветром холодные брызги возвращали нас к окружающей действительности.

И только когда зажглись прожектора на далекой отсюда вышке Пограничников сигналом окончания еще одного дня, мы поднялись. Я вопросительно посмотрел на Рэ: не попытается ли он совершить Переход именно сейчас, с наступлением темноты?

Он покачал головой, передав мне беззвучно:

«Не сегодня».

И я почувствовал с облегчением, что одержал маленькую победу, сулившую новые в дальнейшем: мой новый друг оставался пока в своем человеческом облике. Это повлекло за собой то, что сегодняшняя беседа — или, точнее, односторонняя передача в мой мозг его исповеди, своего рода «игра в одни ворота», — получила продолжение. Не единожды еще мы спускались в последующие дни на пляж, доходили до галереи неглубоких пещер, облюбовав именно ту, с великолепным видом на океан. Я выказал себя внимательным слушателем, вернее «воспринимателем», и его длинные мыслеоткровения прерывались только нашими редкими заплывами в грозящие береговой полосе желто-рыжие накаты океана.

Суть его рассказа сводилась к следующему. После долгих скитаний по обжитым звездным системам нашей Галактики судьба забросила его на легендарную прародину человечества, исстари претендующую на духовное главенство над всей звездной цивилизацией. И тут его ждало самое страшное потрясение в жизни. Земля оказалась вовсе не тем райским местом, столь ясно представляемым всеми нами по многочисленным мифам и сказаниям, разнесенным людьми по космосу и бережно передаваемым из поколения в поколение.

Люди, как неразумные дети, разорили свою колыбель. Уничтожили животный мир, превратили некогда цветущие обширные материки в пустыни, запакостили отбросами океан, непоправимо загадили атмосферу и засорили околоземное пространство. Так что и спустя многие тысячи лет новые поколения не смогли хотя бы частично вернуть бывшей голубой жемчужине ее первозданную прелесть. Исчерпав природные ресурсы, пустив по ветру бесценные полезные ископаемые недр, заразив радиоактивными и химическими отходами уникальные климатические пояса, потомки «освоителей» оказались один на один с разоренным дотла домом. Не все смогли перебраться в другие звездные системы. Тем, кто остался на растерзанной родине, волей-неволей пришлось заняться очисткой этой гигантской свалки.

Но к прежней естественности не было возврата, и тогда они создали новый искусственный мир, порождение их убогой фантазии, жалкое подобие великого прошлого. Чтобы заинтересовать своих более состоятельных собратьев в иных мирах и привлечь их средства, они объявили Землю Зоной Охоты. Методами генной инженерии были воссозданы умершие виды крупных животных. Воскресили еще один миф о присущей всем людям врожденной разрушительности, о свойственном Человеку стремлении самоутверждаться через убийство других. Только Земля, заверяли устроители, могла теперь дать людям очищение от прежней скверны. Так на Старых Мирах вновь укоренились Ритуалы Охоты, примеру прародины последовали прочие, зоны Охоты возникали, как метастазы, на многих Старых Планетах. Но Земля сохраняла первенство в этом безумии, оставаясь желанным местом паломничества для Истинных Охотников. Новым поколениям настойчиво внушалось, что, лишь пройдя через подобное испытание, только и можно якобы умилостивить демонов насилия в своей душе и получить право называться Настоящим Мужчиной. Впрочем, и многие женщины поспешили не отстать в модном варварстве. Жертвоприношение вновь возвелось в ранг мистической необходимости.