На второй или третий день мы разговорились под крик парящих над обрывом псевдочаек и доносившийся снизу мерный шум прибоя. В этот раз я тихо приблизился к нему сзади, он не пошевелился, и в голове у меня вдруг внезапно пронеслась нелепая шальная мысль: а не скинуть ли его вниз, кто докажет, что он не сам сверете-нился? Но я тут же прогнал ее и, хотя твердо знал, что никогда не совершил бы такой подлый и ничем не объяснимый поступок в действительности, стало на какое-то время стыдно, я удивился — что это еще за хулиганские побуждения? Не было подобного раньше. Словно кто-то со стороны насильно подсунул мне эту идиотскую идею. Вероятно, видимая беззащитность его фигуры на самом краю обрыва у границы тверди берега и начинающегося простора океана затронули в моем сознании какой-то глубоко скрытый пласт атавистических побуждений. Но он не был таким уж беззащитным, его жилистая фигура напоминала скорее жесткую пружину, готовую распрямиться, чем расслабленную мягкость мечтателя не от мира сего. И он чувствовал мое приближение.

«Странно», — протянул он, не оборачиваясь.

Мне показалось, что это не было произнесено вслух, — так же пронзительно кричали псевдочайки рядом с нами, шумели волны внизу, и порывы ветра пытались высвистывать нечто разбойничье. Почему-то я безо всяких сомнений принял как данное, что его голос прозвучал непосредственно во мне.

«Да, ты прав, ты можешь слышать мои мысли, — подтвердил он с грустью. — Все здесь мне кажется странным, прежде всего своим цветом. Я никак не могу перестать относиться к окружающему по меркам других миров. Но здесь чертовски красиво, редко где еще найдешь такую дикую естественную красоту. Разве что в регенерированных заповедниках, но все равно там чувствуется какой-то обман, искусственный перебор, все воссоздано по продуманному плану для чего-то определенного. А здесь это просто так, от Создателя, не знаю уж, кто постарался — Бог или всемогущая мать-Природа. Ты чувствуешь эту красоту, и поэтому мы можем общаться с тобой непосредственно на уровне сознания».

Мне стало не по себе. Я знал, что он предъявил карточку на имя Романа Гарвея, но почему-то не был уверен в подлинности представленных данных.

«Не бойся. Это глупо. И вообще, зови меня Рэ. — Он повернулся и посмотрел на меня проницательным взглядом. Просто невозможно оказалось выдержать напор его темных искрящихся глаз. — Внешне тебе уже есть восемнадцать стандарт-лет, и хотя в тебе много осталось мальчишеского, ты достаточно сообразителен и лишен дурацких предубеждений, Тимофей!»

Никто так меня не зовет и не звал. Я избегаю произносить свое полное имя и не люблю слышать его от других, какое-то оно не такое, не наше. Старое и нездешнее, будто бумага древних книг из музея истории. Собственно, книги были в употреблении еще на прародине, когда человечество только выходило к звездам. Потом их сменили другие носители информации, микрофильмы, диски, кристаллозаписи, мнемограммы. Но по традиции, теряющейся в глубине веков, продолжают выпускать на бумаге одну лишь вещь — Библию. Некоторые верят, что эта самая мудрая книга древних обладает даже магическими свойствами. Но вообще, по-моему, мало кто, если таковые и находятся, понимает, о чем в ней речь, — слишком много противоречий и непонятностей. Скорее, просто сборник полумифических отголосков о возможно реальных событиях, происходивших когда-то на Земле. Почему-то именно Библию люди взяли с собой к звездам, хотя так и не научились исполнять изложенные в ней заповеди.

Впрочем, я отвлекся, матушка говорит, что такое имя нравилось моему отцу. Тимофеем звали его деда, и потому она нарекла меня в честь него. Я же привык отзываться на Тима или Тимку. Когда я был младше, сверстники звали меня Рыжик, хотя у моих волос всегда был скорее каштановый оттенок. Теперь только одна Стефа, соседская девчонка, вид и близость которой с детства не оставляли меня равнодушным, продолжает называть еще так. Я не сержусь — странно, но когда-то обидное прозвище звучит в ее произношении очень даже приятно, и она знает об этом. Рэ каким-то непостижимым образом все это быстро просек и в дальнейшем называл меня как положено — Тимом.

Что-либо произносить сейчас в ответ мне было совершенно нечего, да я и понял сразу, что он нуждается во мне более как в слушателе, а не собеседнике.

2. ИСПОВЕДЬ РЭ

Сетчатая переплетенная конструкция с набалдашником верхней площадки — башня Пограничников — кулаком возносилась в небо на несколько десятков метров. Чем ближе я подходил к ее основанию, тем труднее мне становилось отрывать ноги от земли. Решимость моя таяла пропорционально расстоянию до их базы. Правильно ли я собираюсь поступить? Мною двигало желание предотвратить намечавшееся, уменьшить возможный последующий вред для бизнеса моей матушки. До сих пор никто из наших постояльцев не пытался совершить Переход, это было одним из условий предоставления крова приезжающим: хочешь попробовать перейти — пожалуйста, только не у нас! Не порть другим отдых! Матушка вполне справедливо полагала, что это скверно отразится на наших делах, подмочит репутацию гостиницы, отпугнет прочих желающих просто отдохнуть с комфортом. Так что нам, особенно ей, приходилось быть бдительными и не терять контакта с Пограничниками. После всего, что я наслушался от Рэ в тот первый раз, я не мог, хотя бы в силу привычки, не пойти и не сообщить Пограничникам о готовящемся.

Сам я не был таким уж законопослушным обывателем, удавалось иногда купаться в ночном океане в облаках слабо фосфоресцирующего в темной воде, будто желтоватый дым, планктона. Но у меня не было и в мыслях того желания Перехода, настроения отчаяния или просто скуки, необходимых, как мне представлялось, для вступления в пси-контакт с головоногими и дальнейшего превращения. Напротив, в эти мгновения ночного купания меня переполняла радость жизни, я испытывал восторг от мерно баюкающей прохладной массы воды подо мной, от россыпей звезд в темно-малахитовой пропасти неба вверху, от остроты ощущений и плеска волн, от дуновений ветра и сознания собственной неповторимости, как и неповторимости мира вокруг. В таком состоянии, естественно, ни я не был нужен Переходу, ни он не интересовал меня. Если иногда и чувствовалось близкое присутствие головоногих, то они лишь издали наблюдали за мной в такие минуты, не пытаясь даже приблизиться.

До сетчатой вышки оставалось десятка два шагов, когда я резко остановился. Лоб внезапно покрылся испариной, хотя сегодня было не так и жарко. Я вспомнил о неожиданной исповеди Рэ. Если он мог без слов передать столько информации о себе и, несомненно, прочел многие, если не все из моих давешних мыслей, то теперь наверняка знал и о моем поступке. Почему же в таком случае он не остановил меня? Или тот раз оказался лишь исключением, единственным прорывом экстрасенсорного пси-воздействия? Я присел прямо на прохладный песок в тени вышки, крупные красные крупинки его отсвечивали на солнце частицами кварца.

Надо мной нависла фигура Пограничника: опущенное забрало делало его похожим на робота из архаичных фантастических историй. Было известно, что их набирали по контракту из добровольцев со Старых Планет, в том числе из землян.

— Я знаю тебя, — утвердительно заключил он глуховатым голосом. — Ты живешь там, на берегу, в доме под красной крышей. Ты шел к нам по делу? У тебя есть какие-то сведения?

Я покачал головой и встал, отряхивая песок. Пограничник оказался выше меня на голову, черные доспехи придавали его фигуре массивность и основательность, как бы сообщая особый вес и произносимым им фразам.

— Нет, нет, я просто гулял. Ведь еще рано до запрета.

— Тебе действительно нечего сообщить?

— Увы, в этот раз нет, извини.

— Тогда прощай. Не надо извинений. Если будет информация — приходи или передай по фону. — Он громоздко повернулся, намереваясь уйти. В самом деле, было в нем нечто робототехническое.

— Ребята, а вам не надоело тут? Не хочется бросить все это к... головоногим?