«Итак, я ищу современную мораль…» Еще несколько лет назад этот поиск, отголоски которого будут слышаться в работах философа вплоть до последних лекций, показался бы нам безнадежно устаревшим; но сегодня, когда мысль, что, «возможно, мир станет таким, что какая бы то ни было свобода в нем будет невозможна», снова приходит людям в голову, правда, в силу других причин, и начинают появляться комитеты по этике, – разговор о сегодняшней морали делает автора этой книги нашим современником.

Арлетт Элькаим-Сартр

1. Если есть общепринятый способ существования, каковым является неаутентичность, значит, вся история неаутентична, и действие в истории неизбежно приводит к неаутентичности; аутентичность же оборачивается индивидуализмом. И соответственно, если природа человека – главный фактор истории, неаутентичность должна нуждаться в самой себе как в необходимом условии исторической борьбы. Всякая доктрина конверсии сильно рискует впасть в а-историзм[1].

Всякая доктрина историчности сильно рискует впасть в аморализм[2].

2. Быть – или осознавать собственное бытие как исторический процесс? Если быть, тогда История не имеет первостепенного значения. Но ведь сама история, если у нее есть какой-то смысл, вершится для того, чтобы человек был (прогресс, диалектика и т. д.). Авантюрист по отношению к истории – это тот, кто стремится вписать себя в историю ради истории (ради того, чтобы исторический процесс совершался через него, ради того, чтобы стать действующей силой истории). В этом случае цель безразлична[3]. Другой аспект несущественности цели: судьба. Шпенглер. Если человек осознаёт собственное бытие как исторический процесс, он делает это в перспективе приятия некоей судьбы; он вписывает себя в историю, либо соглашаясь с тем, чтобы исторический процесс был таким, каким он должен быть, и способствуя этому, либо соглашаясь с тем, что при занятой им позиции его вмешательство в историю будет безрезультатным (трагическая позиция). Но и в том и в другом случае цель оказывается за пределами воздействия человеческой воли. Наслаждение от вмешательства в историю ценно как таковое. Насладиться выпавшей тебе судьбой. С другой стороны, если существенна именно цель, то история – всего лишь средство; она становится несущественным-существенным. Например, для Маркса она будет доисторическим периодом. Тогда по отношению к истории придется отказаться от какого бы то ни было соглашательства или добровольного ослепления, но при этом сознавать, что радоваться Бытию будет невозможно. А представление о Бытии при этом будет складываться неаутентичное (счастье или разумно устроенное общество), поскольку краеугольным камнем тут будут потребности и лишения (голод, восстание против рабства и т. д.).

α) Человек должен стремиться к Бытию, но через историализацию – включение себя в исторический контекст. Его удел – включать себя в исторический контекст, двигаясь к Бытию. Бытие – это идея. Личный опыт, нравоучение – вот что представляет собой история для Бытия.

β) Аутентичность следует искать в историализации[4]. Конец истории – это миф, который постоянно пронизывает историю и придает ей смысл. Но история постоянно отдаляет этот конец[5].

Считать, что непознаваемое, не поддающееся верификации, находится где-то вне человека, – это проявление позитивизма. Человек – существо, не имеющее связи с тем, чего он не может знать. Человек определяется по тому, что он может знать. Антитеза (определять человека по тому, что для него есть тайна) – это признак мистицизма[6]. Ночью все кошки серы. 1. Отвергнуть понятие тайны. 2. Отвергнуть концепцию, согласно которой человек определяется исключительно по его знаниям, а также по его незнаниям, которые суть лишь отсутствие возможных знаний. Конечно, вопрос приходит в мир через человека. Но с того момента, когда мир, получив сумму вопросов общего характера, становится просвещенным, вопросы начинают формироваться в нем самом. В мире, вызывающем вопросы, знать, обитаемы ли планеты, – это объективный вопрос. Человек – существо, через которое в мир приходит вопрос; но человек также и существо, задающее миру вопросы, которые касаются его самого и на которые оно не может ответить. Таким образом, человек определяется по его отношению к некоему изначальному незнанию. И у него глубинная связь с этим незнанием. И под влиянием этого незнания человек определяет, что он такое и чего он ищет.

Истина и существование

Единственный тип необусловленного существования – гегелевский абсолют/субъект. «В-себе» рушится, если не становится «для-себя». К несчастью, есть множество сознаний, и есть некоторое количество «бытия-в-себе». Что остается от этого абсолюта/субъекта для индивидуального сознания? Прежде всего то, что оно единичный случай абсолюта/субъекта. Ибо тем, чем оно является прежде всего, оно является «для-себя». Но оно является (абсолютным) «для-себя» лишь постольку, поскольку является сознанием «в-себе». А «в-себе» никогда не станет «в-себе» для себя, но лишь «в-себе» для другого сознания, нетождественного ему. На этом этапе появляется познание. «В-себе-для-себя» – чистый тип бытия. Точно так же сознание есть не познание, а существование (ср. «Бытие и ничто»[7]). Удвоение Бытия необходимо Бытию. Это удвоение, впрочем, влечет за собой изменение «присутствия-в-себе». Абсолют/субъект несубстанционален. Однако, будучи сознанием по отношению к «в-себе», сознание не может быть идентично тому сущему, для кого оно является сознанием. Оно привязывает его к бытию только тем, чем оно существует для абсолюта/субъекта.

Субъект абсолютен, но он – не более чем сознание «в-себе»; «в-себе» – не пустое место, но оно может поддерживать свое существование лишь посредством абсолюта/субъекта, каковым само оно не является. Таким образом, познавать – значит извлекать Бытие из тьмы Бытия, не имея возможности привести его к полупрозрачности «для-себя». Познавать – значит вопреки всему придавать бытию одно из измерений Бытия: сияние. Таким образом, Истина есть особое измерение, которое Бытие приобретает с помощью познания. Истина – это «бытие-как-оно-есть» некоего бытия для абсолюта/субъекта. На уровне мышления становится бесполезным говорить об истине, потому что у нас остается лишь бытие (существование). Сущность истины – это «есть» как производное от «должно быть». Любовь к истине – это любовь к бытию и любовь к функции презентификации Бытия. Поиски истины не были бы такими увлекательными, если бы надо было просто определить, чтó есть Бытие, без всякой связи со мной. Или если бы истина была творением. Но истина – это Бытие как оно есть, когда я придаю ему новое измерение бытия. Бытие (с большой буквы) – это тьма. Быть просвещенным – значит быть уже кем-то другим.

Если в нашем представлении истина отождествляется с Бытием, это происходит потому, что на самом деле для человеческой реальности всё существующее существует в форме истины (эти деревья, эти столы, эти окна, эти книги, которые меня окружают, являются истинами), ибо все вокруг человека существует в форме «это есть». Мир истинен. Я живу в истинном и в ложном. Люди, предстающие передо мной, выдают себя за истинных, а в дальнейшем иногда оказываются ложными. «Для-себя» живет в истине, как рыба – в воде.