Кого и что мы там найдем? Восемнадцатый век – это век Гёте, Вольтера, Руссо, Дидро, Канта, Юма, Гиббона, Песталоцци и Адама Смита. Это век Томаса Пейна, Джефферсона, Адамса и Франклина. В восемнадцатом веке мы развили наши представления об индуктивной науке, о религиозной и политической свободе, о народном образовании, о разумной торговле и о национальном государстве. В восемнадцатом веке мы также изобрели идею прогресса и, как ни удивительно, наше современное представление о счастье. Именно в восемнадцатом веке разум начал свое торжество над суеверием. И, вдохновленные Ньютоном, который был избран президентом Королевского общества в начале века, писатели, музыканты и художники представляли себе Вселенную упорядоченной, рациональной и постижимой. Бетховен написал свою Первую симфонию в восемнадцатом веке, и нас не должно удивлять, что Бах, Гендель, Моцарт и Гайдн сочиняли свою музыку в восемнадцатом веке. Или что Шиллер, Свифт, Дефо, Филдинг, Сэмюэл Джонсон, Вольтер и Уильям Блейк были в числе его главных писателей. Или что Гейнсборо, Хогарт, Давид и Рейнольдс были его самыми известными художниками.
Мы говорим о времени, которое называют эпохой Просвещения. По правде говоря, его начало можно отнести к середине семнадцатого века с идеями Джона Локка и Ньютона, а конец – продлить в девятнадцатый, если мы захотим включить – как я полагаю, мы должны – идеи Джона Стюарта Милля и Алексиса де Токвиля, а также великих поэтов-романтиков. Итак, восемнадцатый век – это своего рода метафора, обозначающая время, когда, как выразился Кант, мы достигли освобождения от нашего самоналоженного несовершеннолетия. Это время, о котором историки говорят, что битва за свободную мысль была начата и выиграна. К концу той эпохи был создан современный мир. Это век, который Исайя Берлин подвел итог в следующих словах: «Интеллектуальная мощь, честность, ясность мысли, мужество и бескорыстная любовь к истине самых одаренных мыслителей восемнадцатого века остаются непревзойденными и по сей день. Их эпоха – один из лучших и самых многообещающих эпизодов в истории человечества».
Если это так, мы едва ли можем позволить себе пренебрегать им, поэтому я рекомендую его вашему вниманию, изучению и поддержке. В следующих главах я попытаюсь показать, как некоторые идеи восемнадцатого века могут быть полезны нам. Но здесь я должен сказать, тем более что эта мысль, вероятно, уже пришла вам в голову, что я прекрасно осознаю: в том веке существовали и бесчеловечные верования, и бесчеловечные институты. Сожжение ведьм еще продолжалось. Во Франции последнюю ведьму сожгли в 1746 году, в Германии – в 1775-м, в Польше – в 1793-м. В Италии пытки инквизиции продолжались до конца века. Рабство все еще существовало, по крайней мере в Америке. Угнетение женщин было обычной практикой, как и детский труд. И, разумеется, большинством государств все еще правили деспоты. Но именно в восемнадцатом веке были сформулированы аргументы, которые сделали эти бесчеловечные практики видимыми и, в конечном счете, невыносимыми. Да, у Джефферсона были рабы. Но он знал, что рабов иметь не следует. Он предложил, хотя и безуспешно, включить осуждение африканской работорговли в Декларацию независимости, добивался ее запрета в Виргинии и прекрасно знал, что один из его предшественников на посту президента освободил своих рабов, а другой счел бы рабовладение немыслимым. Да, Фридрих Великий правил Пруссией железной рукой. Но он нанял величайшего врага деспотизма, Вольтера, в качестве своего придворного философа. Если можете себе это представить, это было бы аналогично тому, как если бы Ленин нанял Джона Д. Рокфеллера, чтобы тот обучал его экономической теории. Да, женщины считались гражданами второго сорта, но именно в восемнадцатом веке Мэри Уолстонкрафт написала «Защиту прав женщины», возможно, самый известный феминистский трактат даже сегодня. Да, дети в возрасте семи-восьми лет работали от зари до зари на фабриках и в шахтах. Но идея о том, что детский труд бесчеловечен, пришла из восемнадцатого века, в частности от Руссо, который дал нам представление о том, что у детей должно быть детство. И да, «Век разума» Томаса Пейна, который был бескомпромиссной атакой на Библию и церкви всех мастей, привел к тому, что его оклеветали и отказали ему в законном месте среди отцов-основателей Америки. Но тем не менее Первая поправка к Конституции США запретила какое-либо вмешательство в религиозные убеждения людей.
Вы можете взять любой век и составить список его бесчеловечности. Восемнадцатый не исключение. Но именно в нем, и ни в каком другом, мы находим истоки многого из того ценного, что есть в современном мире.
В середине восемнадцатого века (в 1750 году, если быть точным) Жан-Жак Руссо выбросил свои часы. «Слава небесам, – сказал он, – мне больше не нужно знать, который час». Но он прекрасно знал, который час. Это было время впечатляющих успехов науки и техники. В восемнадцатом веке Фаренгейт изобрел ртутный термометр, начались прививки от оспы, Стивен Хейлз догадался, как измерять кровяное давление, Лавуазье открыл, что воздух состоит в основном из кислорода и азота, Линней создал свои великие научные классификации. И, разумеется, как мы все учили в школе, Джеймс Уатт усовершенствовал паровой двигатель.
Все эти знания и их технологические воплощения были порождением того, что мы теперь называем «рационализмом». Руссо – фигура, которую мы быстрее всего связываем с реакцией против рационализма, и, как показывает его жест с часами, он особенно враждебно относился к точности измерений, которая была отличительной чертой рационального и научного мировоззрения. Когда мы говорим о «романтизме», мы говорим об отрицании претензий рационализма – идее, важной для таких, как мы, но лишь после того, как мы проясним, что такое рационализм, по крайней мере каким он был в восемнадцатом веке.
Но прежде чем углубляться в эти материи, следует сказать о Руссо нечто более существенное. Его отказ от часов был лишь символом, внешним проявлением куда более глубокого зла. Ибо Руссо – а до него Кальвин – совершил поистине страшное преступление против человеческой души. Кальвин, этот суровый женевский проповедник, лишил человека права на наивность. В традиционном обществе, в мире суеверий и простой веры, человек не мучился вопросом о своей греховности так, как его заставил мучиться кальвинизм. Конечно, он знал о грехе, но у него были способы с ним справляться, не разрушающие психику. Он мог исповедаться – и грех снимался. Он мог купить индульгенцию – и грех отпускался. А в народных поверьях и вовсе существовали чудесные способы: убийство змеи, по распространенному поверью, освобождало от всех грехов разом. Было ли это «теологически корректно»? Не важно. Это было живо. Это позволяло человеку согрешить и тут же очиститься, не нося в себе внутреннего судью, который терзает его день и ночь.
Кальвин этого судью в человека поселил. Он убрал посредников – исповедь, индульгенции, народные обряды, – и оставил человека один на один с его совестью, которая у кальвиниста превратилась в безжалостного инквизитора. Человек лишился права на прощение извне. Он вынужден был бесконечно копаться в себе, искать знаки избранности или отверженности, и эта рефлексия стала началом того невроза, который Модерн сделал всеобщим состоянием.
Руссо пошел еще дальше. Он вообще убрал Бога – не сразу, не декларативно, но по сути. Вместо Бога он ввел нацию. Вместо Промысла – общественный договор. Вместо спасения души – общую волю. Казалось бы, какая разница? Но разница огромна. Бога, даже самого грозного, можно умилостивить. Бог есть Личность, с Ним можно договориться, Ему можно пожаловаться, Его можно обмануть (как это делали крестьяне в своих хитрых молитвах). Но нация? Общая воля? Эти абстракции не слушают, не милуют, не прощают. Они требуют и требуют – и никогда не насытятся. Руссо создал идолов, которые оказались страшнее любого языческого божества. Идолов, которые не принимают жертв, но требуют души.
В этом смысле и Кальвин, и Руссо – два великих разрушителя. Они отняли у человека его наивную веру, его право быть сентиментальным, плаксивым, слабым. Человек традиционного общества мог позволить себе слезы – над иконой, над умершим, над собственной участью. Эти слезы были целительны. Человек Модерна, воспитанный на кальвинистской рефлексии и руссоистских абстракциях, стыдится слез. Он должен быть сильным, рациональным, гражданственным. Он не имеет права на слабость. И это делает его больным.
