Третье заседание суда состоялось в той же обширной зале на следующий день, 24 февраля.

Как же началось оно? Как и раньше. Когда закончились все приготовления, когда судьи в своих мантиях разместились по креслам, а стражники и приставы заняли свои посты, то Кошон с высоты своей трибуны приказал Жанне положить руки на Евангелие и клятвенно обещать, что она будет правдиво отвечать на все предлагаемые ей вопросы!

Глаза Жанны загорелись, и она встала; гордо и величественно стояла она, и повернувшись лицом к епископу, сказала:

— Остерегитесь, господин мой: ведь вы, мой судья, берете на себя страшную ответственность, и вы можете зайти слишком далеко.

После этих слов поднялся сильный шум, а Кошон кинул ей ужасную угрозу: он пригрозил, что она будет осуждена немедленно, если откажется повиноваться. Кровь застыла у меня в жилах, и я заметил, как вдруг побледнели окружавшие меня лица; ведь эта угроза значила: позорный столб и костер! Однако Жанна, продолжая стоять, ответила ему гордо и бесстрашно:

— Все духовенство Парижа и Руана не могло бы осудить меня, потому что не имеет на то права!

Снова шум и — рукоплескания зрителей. Жанна села на скамью. Епископ продолжал настаивать. Жанна сказала:

— Я уже раз присягнула. Этого достаточно.

Епископ закричал:

— Отказываясь принести присягу, ты навлекаешь на себя подозрение.

— Пусть. Я уже присягнула. Этого достаточно.

Епископ не отступал. Жанна говорила, что «она будет говорить только то, что знает, — но не все, что знает».

Епископ так долго мучил ее, что она наконец сказала с усталостью в голосе:

— Я пришла от Бога; здесь мне нечего больше делать. Возвратите же меня к Богу, от Которого я пришла.

Горько было слышать это; она как бы говорила: «Вам нужна только моя жизнь; возьмите же ее и оставьте меня в покое».

Епископ снова забушевал:

— Еще раз приказываю тебе…

Жанна оборвала его своим небрежным «Passez outre», и Кошон прекратил борьбу; и отступил он на этот раз с совершенно пустыми руками: он предложил взаимную уступку, и Жанна, неизменно сохранявшая ясность ума, увидела тут возможность самозащиты и охотно согласилась. Она должна была присягнуть, что будет говорить правду «относительно всего, что внесено в procès verbal». Теперь они уже не могли завлечь ее за известные границы: путь ее был определенно нанесен на карту. Епископ дал больше того, что желал, и больше того, что мог выполнить без ущерба для истины.

По его приказанию Бопэр возобновил допрос подсудимой. Так как дело было Великим постом, то они надеялись уличить ее в небрежном исполнении каких-либо религиозных обязанностей. Я мог бы наперед сказать им, что они потерпят в этом неудачу. Ведь в религии был весь смысл ее жизни!

— Когда ты ела и пила в последний раз?

Если бы она вкусила хоть крупинку съестного, то ни ее молодость, ни та голодовка, которую ей приходилось терпеть в тюрьме, — ничто не спасло бы ее от опасного подозрения в пренебрежительном отношении к предписаниям церкви.

— Я не ела и не пила со вчерашнего полудня.

Священник опять перевел вопрос на Голоса.

— Когда ты слышала Голос?

— Вчера и сегодня.

— В какое время?

— Вчера это было утром.

— Что ты тогда делала?

— Я спала, и Голос пробудил меня.

— Прикоснувшись к твоей руке?

— Нет; он не прикасался ко мне.

— Благодарила ли ты его? Стала ли ты на колени?

Понимаете? Он имел в виду Сатану и надеялся, что мало-помалу можно будет доказать, что она поклонялась заклятому врагу Бога и человека.

— Да, я его благодарила; и я стала на колени на моей постели, к которой я была прикована, и сложила руки, и молила послать мне помощь Божию, молила просветить меня и научить, какие ответы должна я давать на суде.

— И что же сказал тогда Голос?

— Он сказал мне: отвечай смело, и Господь поможет тебе.

Затем она повернулась к Кошону и сказала:

— Вы говорите, что вы — мой судья; повторяю еще раз: остерегитесь, потому что я воистину послана Богом и вы подвергаете себя великой опасности.

Бопэр спросил, не отличались ли советы Голоса двойственностью и непостоянством?

— Нет. Он никогда себе не противоречит. Не далее как сегодня он повторил мне, что я должна отвечать смело.

— Приказал ли он тебе отвечать не на все вопросы?

— Насчет этого я вам ничего не скажу. Я получила откровения, касающиеся моего государя, короля, и этого я не сообщу вам.

Сильное волнение овладело ею: слезы показались на ее глазах, и она сказала тоном горячего убеждения:

— Я глубоко верю — так же глубоко, как в учение Христа, как в искупительную жертву Спасителя, — верю, что через этот Голос говорит со мной сам Господь!

Когда ее снова спросили о Голосе, она сказала, что ей не разрешено говорить все, что она знает.

— Не думаешь ли ты, что Господь разгневается, если ты поведаешь всю правду?

— Голос приказал мне передать некоторые слова королю, а не вам; и кое-что было открыто мне совсем недавно — даже в последнюю ночь; ему следовало бы узнать об этом как можно скорее. Он тогда мог бы обедать гораздо спокойнее.

— Почему Голос не заговорит с королем, как говорил с тобой? Почему ты не попросишь его об этом?

— Я не знаю, такова ли воля Господа.

На минуту она задумалась: мысли ее витали где-то далеко. Потом она проронила замечание, в котором Бопэр — неизменно бдительный, неизменно внимательный — увидел новую возможность расставить ловушку. Не думайте только, что он тотчас ухватился за эту возможность, открыто радуясь своей находке, как поступил бы новичок, еще не изощрившийся в крючкотворстве и лукавстве! О нет: глядя на него, вы и не догадались бы, что он уловил ее слова. Он тотчас равнодушно заговорил о другом и принялся задавать праздные вопросы: он, так сказать, старался обойти кругом, чтобы неожиданно напасть из-за угла. То были докучные и не идущие к делу вопросы о том, не предсказал ли ей Голос освобождение из тюрьмы; не указал ли он ей, какие ответы она должна давать во время сегодняшнего заседания; был ли он окружен ореолом света, и есть ли у него глаза — и так далее. А опасное замечание Жанны заключалось в следующем:

— Без Божественной благодати я ничего не могла бы сделать.

Судьи видели, что у попа была какая-то задняя мысль, и они с кровожадным любопытством следили за этой игрой. Бедная Жанна была задумчива и рассеяна; вероятно, она утомилась. Ее жизнь висела на волоске, а она и не замечала этого. Минута была вполне благоприятная, и Бопэр потихоньку, крадучись подставил свою ловушку:

— Пребываешь ли ты в состоянии благодати?

О, среди судей были все-таки два или три честных человека; один из них был Жан Лефевр. Он вскочил с кресла и воскликнул:

— Это — страшный вопрос! Подсудимая не обязана отвечать!

Лицо Кошона почернело от злости, когда он увидел эту спасительную доску, брошенную утопавшей девочке, и он зарычал:

— Молчать! Садитесь на место! Подсудимая должна ответить на вопрос!

Не было надежды на спасение, не было выбора… Ибо каков бы ни был ее ответ — да или нет, — он ее погубил бы: ведь Священное Писание говорит, что человек не может знать этого. Подумайте, какое нужно иметь черствое сердце, чтобы, расставив эту роковую западню, гордиться своей работой и ликовать. Минута ожидания была для меня мучительна; казалось, прошел целый год. Все собрание заметно волновалось, и по преимуществу то было радостное волнение. Жанна обвела невинным, непотревоженным взором все эти жадные лица и затем скромно, смиренно изрекла тот бессмертный ответ, который смахнул ужасную сеть, словно легкую паутину:

— Если я не пребываю в состоянии благодати, то молю Господа сподобить меня; если же я пребываю, то молю Господа не отнимать ее у меня.

О, какое впечатление произвели ее слова! Вы никогда не увидите ничего подобного; не увидите за всю вашу жизнь. Сперва воцарилась гробовая тишина; люди изумленно переглядывались, а иные, устрашившись, осеняли себя крестным знамением. Я слышал, как Лефевр пробормотал: