Всю вторую половину дня и весь вечер вторника, 29 мая, весть о грядущем событии распространялась по окрестностям, и в Руан начали стекаться жители сел, желавшие видеть казнь; всякий, кто мог доказать свое сочувствие англичанам и получить пропуск, стремился в город. Улицы наполнились народом, возбуждение росло. И опять можно было подметить то, что многократно проявлялось и раньше: многие крестьяне в глубине сердца жалели Жанну. Это сочувствие становилось заметным всякий раз, когда ей грозила большая опасность; так было и теперь — стоило взглянуть на многочисленные лица, отмеченные немой скорбью.

В среду рано утром Мартин Ладвеню был послан к Жанне вместе с другим монахом, чтобы приготовить ее к смерти; Маншон и я сопровождали их. Для меня это было жестокое испытание. Мы шли по сумрачным коридорам, сворачивали то направо, то налево и проникали все глубже и глубже в эту огромную каменную твердыню.

Наконец мы стояли перед Жанной. Но она не заметила нас. Сложив руки на коленях и опустив голову, она сидела, погруженная в свои мысли, и ее лицо выражало беспредельную грусть. Нельзя было отгадать, о чем она думает. О своей ли отчизне, о мирных лугах, о друзьях ли, которых ей не суждено больше увидеть? О тех ли несправедливостях и жестокостях, которыми она была окружена? О своем ли одиночестве или о смерти? О той смерти, к которой она стремилась и которая была так близка? Или о том, какая смерть ждет ее? Лишь бы не о последнем! Ибо она страшилась только одного рода смерти, и эта смерть была в ее глазах несказанно ужасна. Я думал, боязнь такой смерти была в ней столь сильна, что она напряжением своей могучей воли отгоняла от себя эту мысль, и верила, и надеялась, что Бог сжалится над ней и пошлет ей более мирную кончину. И можно было предполагать, что принесенное нами известие поразит ее как совершенно неожиданное.

Некоторое время мы стояли молча, но она по-прежнему не замечала нас, погруженная в свои печальные думы. Немного погодя Мартин Ладвеню мягко произнес:

— Жанна.

Тогда она подняла на нас глаза, вздрогнула слегка и, слабо улыбнувшись, сказала:

— Говорите. Вы принесли мне известие?

— Да, бедное дитя мое. Мужайся. Думаешь ли ты, что у тебя хватит сил выслушать?

— Да, — тихо ответила она и опять опустила голову.

— Я пришел, чтобы напутствовать тебя перед смертью.

Легкая дрожь пробежала по ее изнуренному телу. Наступило краткое молчание. Среди тишины мы слышали собственное дыхание. Потом Жанна сказала тем же тихим голосом:

— Когда это произойдет?

Издалека донеслись удары похоронного колокола.

— Теперь. Времени осталось немного.

Опять легкий трепет.

— Так скоро… ах, это слишком скоро!

Воцарилось продолжительное безмолвие, колеблемое гуденьем далекого колокола. Неподвижно стояли мы и прислушивались. Наконец молчание было прервано.

— Какая смерть ждет меня?

— Костер!

— О, я так и знала, я так и знала!

Она вскочила с места, как безумная, вцепилась руками в волосы и начала судорожно рыдать, плакать, скорбеть, и она обращалась то к одному из нас, то к другому и с мольбой всматривалась в наши лица, как будто она надеялась найти в нас друзей и спасителей. Бедняжка, она сама никому не отказывала в дружбе и в помощи, — даже раненому врагу на поле битвы.

— О, как жестоко со мной поступили! И неужели мое непорочное тело сегодня же сделается добычей огня и превратится в пепел? Ах, скорее согласилась бы я семь раз положить голову под секиру палача, чем быть обреченной на такую мучительную смерть! Когда я изъявила покорность, то мне обещали церковное заточение; и если бы меня отправили туда, а не оставили во власти моих врагов, то я спаслась бы от этой ужасной судьбы. О, я взываю к Господу, к Вечному Судье, — да узрит Он, как несправедливо поступили со мной!

Ни один из монахов не мог оставаться спокойным. Они отвернулись, слезы текли по их щекам. В одно мгновенье я бросился на колени, к ногам Жанны. Она тотчас заметила опасность, которой я себя подвергал, и прошептала мне на ухо: «Вставай! Будь осторожнее, добрая душа! Ну вот… Да благословит тебя Господь на всю жизнь!» И я ощутил быстрое рукопожатие. Последняя человеческая рука, к которой Жанна прикоснулась перед смертью, была моя. Никто этого не видел; историки об этом не знают и не рассказывают, но я говорю вам святую правду. В следующее мгновенье Жанна увидела приближающегося Кошона; она выступила вперед и, остановившись перед ним, сказала:

— Епископ, из-за вас я умираю.

Он не был пристыжен или взволнован, но ответил ей невозмутимо:

— Будь терпелива, Жанна. Ты умираешь потому, что, не сдержав обета, вернулась к своим прегрешениям.

— Горе мне! — сказала она. — Если бы вы отправили меня в церковную тюрьму и дали мне справедливых и благопристойных тюремщиц, как обещали, то ничего этого не случилось бы. И за это вам придется отвечать перед Богом!

Кошон не устоял, его спокойная самоуверенность несколько омрачилась, и, повернувшись, он покинул келью.

Некоторое время Жанна стояла, задумавшись. Она успокаивалась, но по временам еще вытирала глаза, и иногда рыдания снова потрясали ее тело; однако приступы отчаяния были уже не столь сильны и повторялись все реже и реже. Наконец она подняла глаза и, увидев Пьера Мориса, который вошел одновременно с епископом, спросила у него:

— Мэтр Пьер, где я буду нынче вечером?

— Уповаешь ли ты на Бога?

— Да… и по милости Его я буду в раю.

Затем Мартин Ладвеню исповедовал ее; она пожелала причаститься. Но как же можно приобщить Святых Даров человека, который всенародно отлучен от церкви и в такой же степени лишен права участвовать в таинствах, как некрещеный язычник? Монах не решался сделать это и послал спросить у Кошона, как ему надлежит поступить. Но в глазах этого злодея все законы, божественные и человеческие, были равны — он не уважал ни тех, ни других. Он приказал удовлетворить все желания Жанны. Последние ее слова, быть может, пробудили в нем страх, но они не могли проникнуть в его сердце, потому что сердца у него не было.

И была дарована евхаристия этой бедной душе, которая в течение стольких месяцев страстно мечтала об этой милости. То была торжественная минута. Пока мы находились в тайниках тюрьмы, открытый двор замка успел наполниться огромной толпой, — то были бедняки, мужчины и женщины, которые узнали о том, что происходит в келье Жанны, и, смягчившись сердцем, пришли… зачем? они сами не знали. Мы их не видели и не знали об их присутствии. А за воротами замка собрались еще большие толпы — тоже бедный люд. И когда мимо них были пронесены зажженные свечи и шествие со Святыми Дарами направилось к темнице Жанны, то все эти люди опустились на колени и начали молиться за нее; многие плакали. В келье Жанны началось таинство причащения, а издалека доносился тихий, печальный напев: невидимые толпы читали литию о спасении отходящей души.

С этих пор боязнь огненной смерти покинула Жанну, чтобы вернуться только на один короткий миг, после чего все ее страхи исчезнут и вместо них воцарятся отвага и спокойствие.

В десять часов Орлеанская Дева, Освободительница Франции, покинула тюрьму и, осиянная красотой своей невинной юности, отправилась отдать жизнь за отечество, которое она так горячо любила, и за короля, который покинул ее на произвол врагов. Она ехала в телеге, в которой возят только преступников. В одном отношении с ней поступили хуже, чем с преступником: ибо, хотя ей еще предстояло выслушать приговор, который будет вынесен светским судом, однако на колпаке, вроде митры, надетом ей на голову, были заранее начертаны слова осуждения:

В повозке рядом с ней сидели монахи Мартин Ладвеню и мэтр Жан Масье. Она была девственно прекрасна, нежна и непорочна в своем длинном белом одеянии, и когда она появилась из сумрака тюрьмы и, залитая волнами солнечного света, на одно мгновенье остановилась светозарным пятном на фоне мрачных ворот, то над огромной толпой бедного люда пронесся говор: «Видение, Видение!» Упав на колени, они начали молиться. Многие женщины плакали. И мольбы об умирающей зарождались снова и могучей звуковой волной неслись дальше, утешая и благословляя Жанну на протяжении всего пути к месту смерти. «Иисусе, будь милостив! Сжалься, святая Маргарита! Молитесь за нее, все святые, архангелы и преподобные мученики — молитесь за нее! Святые и ангелы, будьте ее заступниками! Боже милостивый, да минует ее гнев Твой! Господи Боже, спаси ее! Сжалься над ней, Боже милосердный, молим Тебя!»