— Мы на это идём, — твёрдо произнёс он без тени сомнений в голосе. — Так что какое бы кольцо ты ни захотела, ты его получишь.

— Чудно, — промурлыкала я. — Тогда я хочу бриллиант огранки «груша» в белом золоте, на тонком ободке и с едва заметной дорожкой мелких камней по бокам. На усмотрение дарителя.

Он тихо выдохнул — не то со смешком, не то с недоверием:

— Какая требовательная, — сказал он, не ослабляя объятий. — Но если ты этого хочешь, я всё устрою.

— Тогда я согласна на эти условия, — произнесла я с мягкой улыбкой. — Если ты тоже на них согласен.

— Это была моя идея. Конечно я согласен. — Его губы коснулись моего лба нежным поцелуем, прежде чем он наклонился ближе и прошептал прямо мне на ухо: — Потому что я не представляю, как проснусь в этом городе, если в нём не будет тебя.

— Тогда, раз мы сходимся во взглядах… да, я согласна выйти за тебя замуж. — Я склонила голову набок, и мой тон стал чуть более игривым: — Но я хочу подарок в честь помолвки авансом.

— Всё что угодно, — ответил он без колебаний.

— Ты должен попробовать ужин, который я приготовила специально для тебя.

Он замер, затем одарил меня невозмутимым взглядом:

— Мы ещё не женаты, Кара. Если отравишь меня, не получишь по моей страховке ни цента.

Мы оба рассмеялись, и на миг всё стало простым и лёгким, будто всего этого вечернего кошмара никогда и не было.

— Ладно, но раз уж ты не хочешь проглотить мою еду, я хочу, чтобы ты поглотил кое-что другое. — Я подмигнула ему, уже наблюдая за тем, как меняется выражение его лица.

— Предлагаешь мне моё любимое блюдо? — усмехнулся он, и в его голосе зазвучало нечто порочное. — Пожалуй, я не стану отказываться.

18

.

Октавиус

Прошло шесть месяцев, и каким-то образом изменилось абсолютно всё… и в то же время не изменилось ровным счётом ничего.

Совет оказалось на удивление легко убедить. Я шёл туда полностью готовым к сопротивлению, спорам, затяжным дебатам о законе, традициях и том очевидном факте, что Кара — человек и попала в Бухту Полумесяца при обстоятельствах, которые были, мягко говоря, сомнительными.

Я ожидал, что мне придётся бороться за неё не на жизнь, а на смерть, но вместо этого они выслушали меня. И когда я сказал им, что люблю её и намерен на ней жениться, что-то переменилось. Это не было мгновенным одобрением. У совета всё ещё оставались условия, их бесконечная потребность поддерживать порядок и хранить то хрупкое равновесие, от которого, по их мнению, зависела Бухта Полумесяца. Но в конце концов они дали согласие. Длительная помолвка, сказали они. Время понаблюдать за нами, чтобы убедиться, что это не было импульсивным решением.

Словно в Каре хоть что-то когда-либо было настолько простым, чтобы называться импульсивным.

В то время помолвка была практичным решением, просто способом удержать её здесь. Но где-то между тогда и сейчас она перестала казаться формальной договорённостью и стала ощущаться настоящей. Я не хотел торопить события, но не хотел и притворяться, будто всё это не неизбежно.

Я слегка откинулся на спинку стула, обводя взглядом коттедж.

Наш коттедж.

Официально я переехал два месяца назад, хотя, по правде говоря, проводил здесь большую часть ночей задолго до этого. Постепенно это место перестало быть сугубо её пространством и стало нашим общим. До Кары я предпочитал тишину и размеренность. Теперь же я ловил себя на том, что жажду слышать звуки её шагов по коттеджу — то, как она наполняла его собой, даже не пытаясь. То, как она разговаривала за работой: половину адресовала мне, а вторую половину просто думала вслух.

Я слегка шевельнулся на стуле, переводя взгляд на кухню, где она обосновалась уже непозволительно долго. Когда я наконец взглянул на настенные часы, то понял, сколько прошло времени, и одного этого было достаточно, чтобы насторожиться.

— Не смей сюда заходить! — внезапно крикнула она, словно уже знала, что я собираюсь встать и выяснить масштабы сотворённого ею хаоса.

— Я и не планировал, — соврал я, устраиваясь обратно на стуле.

— Вот и славно, потому что это сюрприз.

— Меня глубоко тревожит, что под этим кроется.

— Жить будешь, — уверенно заявила она.

Что ж, это было весьма спорно.

Я запрокинул голову, на мгновение уставившись в потолок, пока слабая улыбка трогала мои губы. Я прислушался к звукам, доносившимся с кухни: хаотичные движения, звон посуды, редкие невнятные комментарии или ругательства, которые я не мог разобрать, — и, блять, я обожал этого человека.

— Всё! — позвала она. — Теперь можешь зайти.

Я поднялся на ноги и направился на кухню, но замер в тот же миг, как переступил порог, потому что выглядело всё… на самом деле неплохо.

Я слегка прищурился, не в силах избавиться от подозрений:

— Что ты сделала?

Она упёрла руки в бока с явно оскорблённым видом:

— Приготовила еду, — сказала она. — Совершенно одна.

— Звучит не то чтобы обнадёживающе.

Смешок сорвался с моих губ, за что в ответ я получил картинное закатывание глаз.

— Просто сядь и попробуй.

Пахло вкусно, и это само по себе было в новинку настолько, чтобы вызвать подозрения. И всё же, сев за стол и глядя на еду перед собой, я наконец набрался смелости, чтобы сделать осторожный укус, медленно пережёвывая и полностью ожидая, что пожалею об этом.

Вкус раскрылся почти мгновенно — тёплый и насыщенный. Говядина была нежной и идеально приготовленной, покрытой густой, слегка сладковатой глазурью на основе соевого соуса, напомнившей мне о доме. На вкус это напоминало гюдон — тонкие ломтики говядины, тушённые с луком в соевом соусе, мирине и бульоне, пропитывающие рис под ними. Просто, но на удивление превосходно исполнено.

— Ты сама это приготовила? — спросил я, глядя на неё снизу вверх и всё ещё слегка шокированный тем, что ей удалось провернуть подобное.

Её лицо мгновенно озарилось, словно она затаила дыхание в ожидании моей реакции:

— Я же говорила, что тренировалась!

Я отломил ещё кусочек, на этот раз без колебаний:

— Это действительно очень вкусно.

Её глаза расширились:

— Погоди, правда?

— Да, — ответил я, уже потянувшись за добавкой.

Кара так и засияла, и я поймал себя на том, что улыбаюсь вместе с ней, потому что её счастье насыщало ничуть не меньше самого ужина.

Ужин перетёк в смех, а смех смягчился в нечто более тихое — ту самую лёгкость, что установилась между нами за последние шесть месяцев настолько естественно, что я больше не подвергал её сомнению.

Мы вместе убрали посуду — вернее, убирал я, пока Кара пыталась помочь, но в итоге отвлеклась на середине, увлечённо рассказывая историю о том, что видела в городе ранее в тот день.

К тому времени как мы вышли наружу, ночь уже опустилась на Бухту Полумесяца; прохладный воздух ласкал кожу, а далёкий шум океана манил меня тем волшебным образом, как делал это всегда.

— Мне нужно немного сбросить лишнее, — сказал я ей, бросив взгляд в её сторону, когда мы пошли по знакомой тропе. — Ничего серьёзного. Просто хочу сегодня чувствовать полную ясность.

— Только если мне разрешат посмотреть, — настояла она, хотя мы оба знали, что она смотрела всегда. Это завораживало её с самого начала; она наблюдала с тем же тихим благоговением, словно это было чем-то необыкновенным, а не тем, что когда-то казалось мне обыденностью.

Но сегодня у меня была причина позволить ей наблюдать чуть внимательнее.

Мы спустились к бухте, где прилив накатывал на берег медленными, размеренными толчками. Я вошёл в воду; мои щупальца скользнули под поверхность, пока магия начинала пробуждаться.

Я принялся медленно сбрасывать напряжение, отпуская накопившуюся за день тяжесть контролируемыми волнами. Серебристый и лазурный свет разлился по воде, изгибаясь и перетекая в текучие светящиеся узоры. Однако на этот раз я не позволил ему рассеяться. Вместо этого я удерживал его на месте, направляя и придавая форму с большей сосредоточенностью, чем когда-либо прежде, чтобы убедиться, что всё получится безупречно.