А где лучше всего выпускать эмоции, накатывающие подобно волнам, как не в самом океане — в моей тайной бухте, которая всегда была в моём полном распоряжении.
Очищение было единственной частью этой работы, дарившей ощущение чистоты. Я вставал у кромки воды, где прилив то накатывал, то отступал, словно размеренное дыхание, и отпускал всё. Стресс, страх, скорбь — всё покидало меня медленными светящимися лентами, стекая в воду мерцающими переливами синего и серебра. Море принимало это без колебаний, превращая нечто уродливое и болезненное в нечто столь прекрасное.
Никто не знал, насколько сильно поглощение истощает моё собственное тело. Им было проще убедить себя, что это обычная сделка: я забираю то, о чём просили, удерживаю и избавляюсь от этого без всякого вреда, отпуская их счастливыми клиентами, забывшими о стрессе. Я никому не позволял увидеть, сколько всего копилось внутри меня и как оно оседало под поверхностью.
Тем не менее эта грязь просачивалась во всё. Иногда я даже не мог понять, тяжесть ли работы или моя собственная натура заставляла меня казаться угрюмым мудаком. Нет, не казаться, — поправил я себя. — Я и был угрюмым мудаком, предпочитавшим уединение вне работы.
На людях я оставался тем самым спокойным, сдержанным оборотнем, какого они ожидали увидеть, никогда не позволяя им наблюдать, как я выпускаю всё это в волны. Эта часть принадлежала только мне — тихий ритуал и моя единственная настоящая отдушина. Именно это напоминало мне, зачем я продолжаю заниматься этим, даже когда нести чужие эмоции становилось невыносимо.
Со стороны весь процесс наверняка казался простым, но на деле всё было иначе. У стресса и страха были зубы, которыми они обожали вгрызаться, а печаль не выскальзывала из тела без труда. Она цеплялась и зарывалась глубоко, пока не оседала в самых костях и душе человека.
Было тяжело, но у меня были свои правила: вовремя закрыть запись, приглушить свет и спуститься к бухте прежде, чем поглощённые эмоции превратятся в нечто, способное взять надо мной верх. И поскольку я отлично знал своё дело — и, судя по всему, был достаточно глуп, чтобы продолжать им заниматься, — бизнес продолжал работать.
Последней записью на тот вечер был оборотень — морской лев по имени Кёртис, чья челюсть была сжата так сильно и долго, что я на миг даже забеспокоился, не треснут ли его зубы от такого давления. Первые десять минут он упорно твердил, что у него «всё отлично», будто признание обратного сделало бы его менее собранным — просто очередной оборотень, которому нужен обычный массаж без всякого эмоционального багажа. Эта иллюзия продержалась недолго — как и всегда, — и следующие двадцать минут он полностью расклеивался на глазах.
Слова вырывались из него рваными всплесками, пока мои щупальца разминали его плечи и шею, снимая напряжение, которое он наверняка таскал в себе неделями. Стресс пропитал каждую сферу его жизни: нехватка товара на складе, двоюродный брат, ворующий прибыль из бизнеса, и мать, воспринявшая его самостоятельность как предательство и уверенная, что его переезд означает, будто он «меньше её любит». Всё вместе это сливалось в тяжелейшую смесь стресса и вины.
К тому времени как он ушёл, его дыхание выровнялось, а напряжение заметно покинуло тело. Мои щупальца впитали всё до последней капли, втянув это в меня, и чужой стресс просочился по всему моему телу, оставляя меня напряжённым и взвинченным до предела.
После его ухода я остался в процедурном кабинете, упёршись ладонями в край массажного стола, пока щупальца простирались за моей спиной. После дневной работы они потемнели до более глубокого оранжевого оттенка, и каждое из них едва заметно подёргивалось от остаточных эффектов.
Спустя мгновение я втянул их — не для того, чтобы принять более человеческий облик (здесь в этом не было необходимости, как в Японии), а потому, что мне нужно было перестать смотреть на их движения, пока я пытался продышаться сквозь всё, что принял на себя за день.
Я знал, что мне придётся сбросить всё до капли в ту же секунду, как я закроюсь.
К счастью, сама комната всегда возвращала мне душевное равновесие. Минималистичный дизайн, стойкий аромат соли и янтарных масел, мебель из плавника — всё несло в себе тот же спокойный, незыблемый покой, что и бухта.
«Присоски и безмятежность» находились в более тихом конце города. Снаружи здание выглядело скромно: матовые стеклянные окна, резная деревянная вывеска в виде закручивающейся волны и музыка ветра из ракушек и серебряной проволоки, которая, как утверждала Мина, придавала заведению «умиротворяющую» атмосферу.
Внутри всё было продумано до мелочей: от приглушённого золотистого освещения до тёмных кедровых стен, гармонировавших с витавшим в воздухе запахом янтаря и соли. Само помещение было простым, всего четыре комнаты: приёмная зона для клиентов до и после сеанса, процедурный кабинет, мой кабинет и комната ожидания, которую Мина изо всех сил старалась сделать уютной, время от времени привнося свои штрихи, стоило ей решить заняться «декорированием».
Даже несмотря на принесённые ею безвкусные безделушки, я изо всех сил старался поддерживать ощущение безмятежности во всём пространстве. Это делалось намеренно, даже вынужденно: если мне предстояло проводить дни, поглощая столько эмоций, мне нужно было место, где я мог бы прийти в себя без необходимости бегать к волнам после каждого отдельного клиента.
Половицы за моей спиной тихо скрипнули — мягкий, знакомый звук, не требовавший даже оборачиваться, чтобы понять, кто это. У Мины была особая манера двигаться: тихая, но отнюдь не незаметная, словно прилив, накатывающий сквозь туман — плавно, но так, что проигнорировать невозможно. Вероятно, сказывалась её сущность морского змея: грациозная, текучая и совершенно неспособная оставаться незамеченной. Мина никогда ничего не делала наполовину, и именно это делало её лучшим секретарём и сотрудником из всех, что у меня были, — единственным, если уж на то пошло, потому что, чёрт возьми, одной её мне хватало с головой.
— Ты выглядишь безумно счастливым оттого, что жив, — произнесла она с ноткой сарказма в голосе, чему совершенно не стоило удивляться.
Я медленно выпрямился, размяв плечо и оглянувшись на неё. Она непринуждённо прислонилась к дверному косяку, придерживая бедром стопку свежесложенных полотенец. Её длинные волосы, серебристые с прядями тёмно-зелёного, были заплетены в небрежную косу с крошечными перламутровыми бусинами, ловившими свет свечей при каждом её движении. Её кожа имела тот слабый сине-зелёный оттенок, обычный для оборотней — морских змей, и в ней всегда было нечто неуловимо сияющее, словно её создали из лунного света, морской воды и чересчур большой капли любопытства.
Она работала на меня уже три года и была единственной сотрудницей, которую я когда-либо нанимал. В своё время это было не столько осознанным выбором, сколько острой необходимостью. Мой первый год в Бухте полумесяца был… ошеломляющим. Я приехал сюда с Окинавы в поисках уединения и более размеренной жизни: только я и мой спа-салон, куда люди приходили бы расслабиться, пока я делал бы то же самое, наживаясь на приятной атмосфере.
Вместо этого слухи о моих способностях разлетелись мгновенно, и внезапно моя запись оказалась забита под завязку день за днём. Сеансы, запросы, бумажная волокита — всё это навалилось поверх работы, которую я и так выполнял. Вся ирония ситуации от меня не укрылась: захлёбываться от стресса, руководя бизнесом, призванным избавлять от него других. Это было бы смешно, оставайся у меня в конце долгого дня силы хотя бы посмеяться.
Я не пытался скрыть свои способности. Я знал, что именно они приносят больше всего денег, но и понятия не имел, какой груз несут в себе жители Бухты полумесяца. Именно тогда вмешалась Мина — прямо перед тем, как я выгорел окончательно. Она взяла на себя звонки, расписание и бесконечный поток просьб, который, казалось, никогда не иссякал. Она общалась с клиентами, очаровывала их и управляла всем, к чему у меня не лежала душа. Я сводил общение к минимуму — светские беседы только при необходимости, да и те всегда строго по делу. Мина же болтала со всеми, и, к сожалению, со мной в том числе.
