- А сейчас чего? Людей прибавилось или вас убыло?
- И то, и другое. Новые веры пришли, а там новые порядки.
- Это что? Ты аж те времена застал?
- Да нет, конечно! Я семьдесят второго году рождения. Тыща восемьсот семьдесят второго.
- А где родился?
- Тут, неподалеку. В Криушах.
- И ты сразу домовым родился?
- Домовыми не рождаются. Только становятся.
- И как ты им стал?
- Да как… - вздохнув, Митрофанов на некоторое время замолчал, глядя в одну точку, так как воспоминания были, видимо, не из приятных, - Помнишь, я тебе рассказывал, как ангела убил? Ну вот… Я просто не рассказал, что…
Снова замолчав, он некоторое время словно собирался с силами, затем рванул засаленную ХБшку, разбросавшую по сторонам оторванные пуговицы и, оттянув майку, продемонстрировал чудовищный шрам прямо посередине груди. Тарасов, увидев его, аж присвистнул.
- Это чем тебя так? Снарядом?
- Ангел… Он, когда подстреленный на меня выскочил, я не понял, кто это… Попытался остановить… И он меня… Прямо в сердце ударил…
- Погоди! Он что? Рукой тебя так?
- Да… Они пальцы щепотью складывают и бьют, чтобы сердце вынуть… Не знаю зачем.
- Пиздец…
- Не говори… Все тело сразу… Не знаю, как сказать… Ты, Иваныч, умирал когда-нибудь?
- Нет… Не доводилось…
- Страшно это… Жизнь, что самое главное, перед глазами не пролетает. Только обида. Ты понимаешь, что сейчас умрешь, и это очень обидно…
- Хреновые воспоминания. И как ты выжил?
- А кто тебе сказал, что я выжил? - Митрофанов, впервые с начала разговора посмотрев Старшине прямо в глаза, неловко попытался заправить распахнутую ХБшку. - Помер я.
- Погоди… То есть, ты нежить, что ли?
- Нечисть… Нежить - это то, что неживое. Упыри те же. А у меня жизнь есть. Хоть уже и не человеческая.
- Где взял, если не секрет?
- «Живица»…
- То есть ты её с ангела таки сдернул?
- Ага… Успел. Она мне уйти и не дала…
- А что это такое, кстати?
- Вроде как смола мирового древа. Но это не точно, так как это самое «древо», оно вроде как метафора и его нет, и, одновременно, есть… Не сдал я, в общем, те экзамены, так что хер его знает.
- Ладно, допустим. И эта смола, значит, может тебя в домового превратить?
- Она позволяет жить в нашем мире. В яви. А уж где ты там приткнешься — дело твое.
- Кому позволяет?
- Тем, кто из других миров. Из прави, например, как ангелы, или из нави.
- Как ты?
- Да.
- А что это такое вообще - эти навь и правь?
- О! Это такой пиздец, хуже мирового древа. В общем, явь, это где мы сейчас. Наяву.
- Логично.
- Навь, это вроде как память нашего мира. А правь — законы.
- А вот это уже не понял.
- И я не понял. Просто говорю, что слышал.
- Ладно… - Тарасов со вздохом помассировал переносицу, - попробую сам разобраться. Давай к более приземленным вещам. Этот Даниэль. Что ему от тебя было надо?
- В смысле?
- Чем дальше, тем больше я уверен, что о тебе спустя столько лет они вспомнили не из-за того, что ты ангела прибил. Сколько лет кстати? Когда это случилось? На фото тебе примерно столько же лет, сколько и сейчас. И там, я так понимаю, ты еще обычный человек? А домовым когда стал?
- Через три дня после того как сфотографировался, - снова, уже с нежностью посмотрев на фотографию, Митрофанов грустно вздохнул, - потому и забрать не успел. Думал, что пропала с концами — столько всего за это время было. А она вон как всплыла!
- То есть в гражданскую, что ли?
- Да. Красная армия как раз беляков из города выбила и ЧК облаву устроила на всех упырей и недобитков, которые по щелям прятались. А мы в оцеплении стояли вокруг монастыря. Который в центре города был. Там эта тварь и пряталась.
- Ясно… То есть, давненько дело было. А вспомнили про тебя только сейчас.
- Ну там сперва Советская Власть им разгуляться не давала, потом я тут сидел.
- Все равно не клеится. Что еще ангелу от тебя могло понадобиться?
- Да я откуда знаю?!
- Думай. Что ты, как домовой, можешь?
- В пределах своей вотчины — практически все. В разумных пределах.
- Конкретнее?
- Ну знаю все, что у меня тут творится, могу мигом оказаться где угодно, любой разговор подслушать, найти кого хочешь…
- Спрятать? - повинуясь внезапной догадке спросил Старшина. - Ты можешь спрятать вещь так, чтобы её никто не нашел?
- Да раз плюнуть! Спрятать, найти. А что?
- Ничего, просто версия. Слушай, а этот проход — он где?
- Какой проход?
- Да просто говорят, будто у нас нечисть всякая крутится потому, что тут имеется какой-то проход?
- Слушай, Иваныч, я тебя уважаю и жизнью, считай, обязан, но вот с этим не ко мне. Серьезно.
- А к кому?
- К Ване Кузнецову.
- Который вместе с тобой сдавал экзамены? В восемнадцатом году прошлого века? Он тоже домовой?
- А я не в восемнадцатом сдавал... - мотнул головой Митрофанов, - Позже. В восьмидесятых где-то.
- Погоди… То есть КГБ о том, что ты домовой, узнало только в восьмидесятые?
- Не — знали давно. Просто идея таких как я на службу привлекать только в восьмидесятые возникла. Ваня это и придумал.
- Ладно, допустим. И где он сейчас? Почему ты с ним уже несколько месяцев не можешь на связь выйти?
- Да я пытаюсь. Просто у них там у самих ситуация тяжелая…
- В смысле?
- Когда Союз развалился, наши гондоны из новых дохрена что на Запад слили. Хотели и эти наработки слить, но руководство Отдела отказалось подчиниться…
- Отказалось подчиниться? Это как?
- Вот так. Обрубили все связи, спрятали все, что смогли, и перешли на нелегальное положение.
- Целый отдел?
- Не весь, но основной костяк — да. Так что их теперь ищут.
- До сих пор? Десять лет же прошло.
- Там такие вещи на кону, что и сто искать будут.
- Заебись…
- Да. Поэтому без гарантий.
- И про проход ты без него рассказать тоже не можешь?
- Не могу, уж извини.
- Ладно, последний вопрос. На сегодня, не вообще… Комбат, я так понял, о тебе не знает? Ну, в смысле, о твоих особенностях?
- Комбат — нет! И не надо, я очень прошу! Я сам лучше, если уж выхода другого не будет.
- Не знает, значит? Ну хорошо…
Что-то в тоне Митрофанова, точнее, в той бодрости и готовности, с которой тот ответил, показалось Тарасову подозрительным, но он решил пока не развивать данную тему. Фотографию тоже забирать не стал. Тот сентиментальный взгляд, которым смотрел на неё Митрофанов, вспоминая не самые приятные события прошлого, напомнил ему про переживания по поводу пропажи семейного фотоальбома. «Навь — это память нашего мира». Нельзя забирать у человека, даже если он уже не совсем человек, память.
С делами на сегодня было закончено, так что, вернувшись домой, Старшина поставил чайник, вытряс пепельницу, протер стол и, вытащив из тайника сумку с компьютером, расположился, дабы продолжить свои изыскания. Работа с компьютером давалась ему сложно. Два дня ушло только на то, чтобы научится попадать в нужные места. Кромский дал какой-то самоучитель, сверяясь с которым Тарасов пытался разобраться в мудреной технике. А разобраться было надо, так как тайн эта машинка могла раскрыть дохрена и больше. Папки были сортированы по алфавиту. Сперва Старшина хотел так и идти, но передумал и сначала принялся искать знакомые фамилии. Записи о большей части офицеров и прапорщиков содержали выдержки из личных дел. Насчет некоторых были наблюдения или, как в случае с Митрофановым, архивные материалы. Наблюдали, в основном, за старшими офицерами. Комбат, Начштаба, Зампотыл, Зампотех. Из остальных следили за Митрофановым, Ротным, причем, судя по записям, сектанты считали, что Загиттулина прибил именно он, и, почему-то, Тынуэуевым.
О себе Тарасов ничего кроме сухих цитат личного дела не нашел и это его, с одной стороны, обрадовало, с другой — насторожило. Если они послали эту Кошкину пошуровать в его квартире, значит чем-то он был им интересен? Так что есть два варианта. Вариант первый — записи о нем хранятся в другом месте, а если так, то встает вопрос, с какого хера он у них настолько на особом счету? Вариант второй — послали не они. В конце концов, после того не значит вследствие того, и то, что она наведалась к нему после неудавшейся подставы с Комбатом, не значит, что это все взаимосвязано. Но тогда кто и зачем?
