Контрабандисты так не работают.
А эти — боевые такие… Как бы это не наши «коллеги» с того берега. И тогда понятно, почему они не сыпались в воду до последнего, гребли и отстреливались. Тащили что-то ценное на себе. Небось в том мешке, с которым был последний на носу.
— Надо свечку в церкви поставить! — резюмировал Цыган свой рассказ
— Так ты что, верующий?
— Как можно! Комсомолец!
— А что про церковь речь завел?
— Дык одно другому разве мешает? Бог вин на небе, Ленин на земле нам рай завещав коммунистический строить!
Мнда… Забавная психология и философия. Но я ее еще в Мавзолее прочувствовал, когда в очереди стоял и баф потом получал.
— Пошли умываться, — сказал я. — Мне в штаб.
— Товарищ командир! Покажите еще разок бросок через бедро!
— Давай, только быстро…
* * *
В штабе творилось что-то невообразимое.
Я понял это ещё от плаца: у крыльца стояли четыре легковые машины, одна полуторка дивизионная, и возле них курили красноармейцы — целая делегация водителей, что само по себе показатель.
Внутри было не протолкнуться.
Приехал комдив Григоренко со свитой — я мельком увидел в коридоре знакомого политотдельца-грека. Примчали прокурорские: двое в форме, с портфелями, и вид у них был тот особый, отстраненный, какой бывает у людей, приезжающих разбираться в чужих проблемах.
А вместе с комдивом приехал ещё один — плотный, в габардиновой гимнастёрке с краповыми петлицами, и вокруг него держались двое в таких же. Уши торчат, лицо круглое, чернявый… Глаза такие же ласковые, как у Шоты! Который кстати, маячил рядом. И поглядывал на меня непонятно.
Это были чекисты из Одессы. Три ромба это получается кто? Майор?
Понятно, что дело о четверых убитых на воде, которых снесло к румынскому берегу, за ночь доросло до самого верха.
— Ковалёв!
Из-за двери штаба вылетел Плахов — начштаба, обычно невозмутимый, а сейчас с расстёгнутым воротом и с двумя папками под мышкой.
— Иван Григорьевич, здравия желаю.
— За тобой уже посылали! — Он схватил меня за рукав. — А тебя нет нигде! Где ты был?
— На физподготовке. А что происходит?
Плахов посмотрел на меня так, будто я сказал, что ходил собирать фиалки.
— Начальник областного управления НКВД приехал — перешел на шепот начтштаба — Розанов. Абрам Борисович. Тьфу ты… Он же Александр Борисович.
Абрам родил Исаака, Исаак родил Иова…
— Он что, скрывает еврейское происхождение?
— Да ты что! Даже не думай об этом. Был Розенбардт стал Розанов. Не нашего ума дело почему.
Это было странно, я присмотрелся к плашке. 30 уровень, мощно так…
— Пошли вестового за Фоминым — продолжал инструктаж Плахов — Розанов лично вас допрашивать будет. Прокурорские тоже примчались. Этих хлебом не корми, а дай кость с мясом.
Мясом, надо понимать, станем мы со старшиной.
Глава 3
Допрашивали меня в кабинете Олейникова. Ему самому предложили подождать снаружи — прорваться внутрь смог только комдив. Прежде чем самому зайти в кабинет, я быстро прогнал в голове то, что помнил.
Те самые наставления Ольги, тот февральский разговор в московской квартире, когда я объяснял, как себя вести себя со следователями: отвечать только на заданный вопрос, ничего не добавлять, не строить версий, не гадать вслух, не пытаться помочь следствию — и никогда не менять показания, потому что первое, что они делают, это ловят на расхождениях. Ну и вся психология и язык тела. Не ерзать, быть медленным, все обдумывать по пять раз. Если надо, брать паузу на «вспомнить».
Сейчас самому пригодится.
Правда, была одна существенная разница: тогда речь шла о том, что делать, если ты виноват или тебя хотят сделать виноватым. А сейчас мне вменять было решительно нечего. Я не нарушил ни одного пункта устава, ни одной инструкции. Меня даже не собирались крутить — я это чувствовал.
Хотя чувствовать в этом мире и знать — вещи разные.
— Ковалёв, — дверь кабинета открылась, один из прокурорских кивнул. — Заходите.
За столом комполка расположился Розанов. По бокам сидели комдив и два следователя. Один из них вел протокол.
Григоренко поймал мой взгляд и подмигнул.
Не сдадим, мол. Не волнуйся.
Спасибо, товарищ комдив, подумал я про себя. А прежний начальник разведотдела вашей дивизии сейчас, между прочим, где-то на Лубянке, и его тоже, наверное, не собирались сдавать….
— Садитесь, — сказал Розанов.
Я сел. И следующие несколько минут в кабинете говорили без меня — так, будто меня тут не было вовсе.
Чекист начал с того, что вопрос на контроле у Москвы. Что имел место инцидент на государственной границе. Что производилась стрельба в сторону сопредельного государства, что тела унесло на румынскую сторону и что уже сегодня утром это станет предметом дипломатического представления.
Григоренко не остался в долгу, ответил, что взвод действовал по уставу, что огонь был открыт в ответ, а не первым, и что задача прочёсывания была поставлена в соответствии с планом взаимодействия. Который кстати, утвержден и НКВД тоже.
— План взаимодействия не предусматривает уничтожение четверых человек! — Розанов нахмурился — Да еще на пограничной реке!
Комдив и чекист начали вяло переругиваться. У каждого были свои аргументы, кто прав, кто виноват, было трудно понять. Явно привычные ко всему прокурорские переглянувшись, спокойно ждали.
Наконец, Григоренко пошел ва-банк. Заявил, что командир взвода Ковалёв действовал геройски, в одиночку положив двух бандитов при нападении на военный транспорт, и что он так и доложит наркому обороны лично.
Фамилию «Ворошилов» комдив произнёс отдельно и с нажимом.
Розанова это не впечатлило, он пожал плечами, повернулся ко мне.
Дальше был допрос.
Он занял, наверное, минут тридцать, был он дотошный и совершенно безжалостный.
Розанов спрашивал коротко и по каждому пункту. Во сколько выехали. Кто сидел за рулём. Какой груз. Кто остановил на дороге. Что именно сказал Дейнека — дословно. Почему принял решение ехать дальше, а не ждать колонны. Кто предложил ехать — я или водитель. На каком километре увидел человека. Как он выглядел. Что было в руках. Почему решил, что это засада, а не голосующий гражданин. Сколько прошло секунд от решения до наезда. Кто держал руль в момент наезда. Куда пришёлся удар.
Потом про стрельбу. Откуда били. Сколько было вспышек. Как выглядел тот, кто прыгнул на подножку. Что было у него в руках. С какого расстояния я стрелял. Сколько раз.
Наконец, про отход. Почему бросил машину. Почему не занял оборону. Почему вернулся к машине потом. Зачем пошёл по следу до ручья….
Прокурорские вклинились дважды.
Первый спросил, сознавал ли я, что наезд на человека может повлечь его смерть. Я сказал, что сознавал.
Второй спросил, была ли возможность объехать. Я сказал, что не была, и объяснил про канавы с обеих сторон и про то, что гружёная полуторка села бы на брюхо. Добавил про секретную документацию, которая могла быть в мешке с почтой. И что бы мне и водителю было за ее потерю… Это если бы мы вообще остались в живых.
Все было зафиксировано, протокол мне дали на подпись. Я его внимательно прочитал, черканул «с моих слов записано верно», поставил автограф и число.
Скрывать мне действительно было нечего, и в этом состояла вся моя защита: я рассказывал, все как было.
Розанов забрал протокол, посмотрел на меня внимательно:
— Вы, товарищ Ковалёв, довольно складно излагаете.
— Стараюсь, товарищ начальник управления.
— Кто вас учил?
— В Разведупре учили. Отчёт — половина дела. Сила разведчика — это его память.
С этими «танцами» надо было заканчивать, я задал свой вопрос чекисту:
— Товарищ Розанов, разрешите? Вы бы на моём месте как поступили?
В кабинете стало тихо.
— Я бы не поехал в полк, — сказал он ровно. — Я бы дождался колонны, как вам и советовал пограничник. И у меня не было бы двух трупов, расстрелянной машины с казённым имуществом, убитых на пограничной реке.
