- Я мог с этим жить. Каждый раз, когда кто-то меня избивал, я просто становился еще злее. Но Бет... нет, то, что он с ней делал, было просто невыносимо. Мне от этого становилось тошно. Бет была милой, порядочной и чистой. Она была для меня всем. Единственным светлым пятном в моей испорченной жизни. И когда я узнал, что он с ней делал, я просто не отступал, пока не побил его.

- Я думал, что положил всему этому конец. По крайней мере, я на это надеялся. А потом, сразу после моего шестнадцатилетия, я вернулся домой из школы. В доме было тихо. Старик сидел внизу, в своей мастерской, и избавлялся от похмелья. А Бет? Вот о ней я и беспокоился, чувак. К тому времени, знаешь, после всего, что ей пришлось пережить, она не была особо общительной. Она была тихой и замкнутой. Так что тишина в доме, наверное, не была такой уж неожиданностью. Но что-то в этой тишине меня беспокоило. Помню, как я прошел по коридору и заглянул в ее комнату. Она сидела на кровати. Смотрела в пустоту, в глазах не было жизни. Ей было тринадцать, но она могла бы сойти за сорокалетнюю. - Бет? - тихо сказал я. - Бет? - Она услышала мой голос и съежилась, как избитая собака. Она подползла к изголовью кровати, задрожала и заскулила. Это разбило мне сердце, а к тому моменту оно и так было уже практически разбито на куски. Но я знал. Я точно знал, что произошло.

- Старик снова набросился на нее. Домогался ее. Я тогда потерял рассудок и не знаю, вернулся ли он ко мне если когда-нибудь. Я просто сошел с ума и бросился вниз, в подвал, где мой отец занимался тем, чем обычно: пил. Когда я спустился, он был уже наполовину пьян.

Он увидел выражение моих глаз и понял, что ему грозит такая порка, после которой он окажется в больнице. Поэтому он схватил с доски для инструментов гаечный ключ и замахнулся им на меня. Не просто чтобы сбить меня с ног, а чтобы разбить мне череп. Ну, он был пьян, и его прицел немного не сработал. Он замахнулся этим предметом по дуге, промахнулся мимо меня и умудрился разбить несколько банок с гвоздями. И тогда это произошло. И тогда это просто случилось.

- Что? - спросил я его.

- Я убил его. Я схватил этого тощего ублюдка за шею и не переставал сдавливать, пока его глаза не закатились белыми, а лицо не посинело. Я убил собственного отца. Это было единственное достойное дело, которое я когда-либо, когда-либо совершил.

Я не знал, как на это ответить, поэтому и не стал заморачиваться.

После всех страданий, через которые прошел этот парень, вот какая, блядь, ему досталась награда: игрушка для "малыша Сонни.

Нет, это было неправильно, но, с другой стороны, правильного здесь было не так уж и много.

Исповедав всю муку своей жизни, Морис замолчал и не отвечал ни на одно из моих слов. К тому времени остальные, сидевшие у противоположной стены, перестали с интересом пристально смотреть на меня. Они сидели там, курили и болтали на чем-то, что звучало как португальский. Я не стал спрашивать, кто они и почему оказались здесь. Папаша рассказал мне, что один из отрядов "Биокон" взял нескольких пленников во время рейда, и я догадался, что это трое из них. Они выглядели по-настоящему отчаянными, поэтому я оставил их в покое.

Я сел, прислонившись спиной к стене. Должно быть, я задремал. Когда я проснулся чуть позже, Морис курил одну из моих сигарет. Он посмотрел на меня и улыбнулся. Я слышал хрипы и стоны с другой стороны барака, и на то была веская причина: толстяк трахал ту женщину. Он заставил ее встать на четвереньки, а сам стоял сзади и с силой входил в нее, пока она пищала, как мышь. - Соломенная шляпа" пристально наблюдал за Морисом и мной, словно вызывая нас вмешаться.

Мы не вмешались.

Мы просто начали смеяться.

Удивительно, что через некоторое время становится смешным, но это было определенно смешно так, что я даже не могу описать. Было время, когда такая картина оскорбила бы меня - люди, спаривающиеся как свиньи на глазах у всех, - но мой разум настолько погряз в унижениях и страданиях всего этого, что я бы рассмеялся даже над танцующим безголовым трупом.

- Некоторые люди, чувак, - сказал Морис. - У них нет ни капли приличия.

Через час, может быть, Маленький Джон вернулся с отрядом солдат, и нас вывели во двор. Все остальные, кроме охраны у забора, были там. Я увидел там Папашу. Наши взгляды встретились, и его лицо было полно боли.

Начали с Мориса.

Они схватили его, и я совершил глупость, пытаясь вмешаться. За это меня сбили с ног, но не более того. Они оттащили Мориса к столбу, торчащему из земли, как что-то, к чему привязывают мяч для игры в тетербол. Лодыжки Мориса были связаны вместе, как и обе руки спереди. Его привязали к столбу. Он даже не сопротивлялся. Это то, что я запомнил больше всего: он даже не сопротивлялся. Смерть пришла за ним, и он принял ее.

- Боже милостивый, - сказал Сонни Бой, глядя в небо, - почему все всегда заканчивается так? Почему мое терпение подвергается испытанию? Почему они заставляют меня делать те ужасные вещи, которые Ты запрещаешь?

Тогда я заметил, что он ходил с тростью. Одна из его ног была немного скованной, и ему было трудно передвигаться на ней. Упершись в трость, он два, три, четыре раза замахнулся ею на лицо Мориса. Морис только вздрогнул, словно боль и унижение были для него обычным делом и он не ждал ничего другого. К тому моменту он был едва в сознании: кровь струилась из его рта лентами, на лице вырисовывались пурпурные синяки, один глаз был почти закрыт. Голова его склонилась вперед.

Сонни Бой дал ему пощечину. - Имей хоть немного ума, сынок, и слушай меня внимательно. Господь мне свидетель: если ты не будешь внимательно слушать, я вытащу твои гребаные кишки голыми руками.

Морис посмотрел на него. Наверное, он увидел смерть.

- Ты снова и снова нарушал правила. Тебя предупреждали, угрожали, наказывали... но ты все равно продолжаешь испытывать мое терпение.

- Я просто взял... то, что изначально принадлежало мне.

Сонни Бой выглядел разъяренным. - Да ну? Послушай, я в это не верю, сэр. Редко бывает, чтобы я смотрел на человека, дитя Господа Бога, и видел полное заблуждение, но в тебе я вижу только это. И как Иисус изгонял бесов, так и я... так... и я...

Сонни Бой начал, черт возьми, насвистывать "Amazing Grace" и вытащил складной нож Gerber с зазубренным лезвием. Надо было видеть его глаза. Это были глаза какого-то первобытного зверя, готового принести в жертву девственное мясо. Они потемнели с серого цвета пушечного металла до черноты шахтных стволов и запечатанных склепов, отражая адский огонь. В них не было ничего даже отдаленно человеческого, только та тлеющая чернота бездны.

Морис что-то сказал. Я не помню, что именно. Думаю, он умолял Бога о спасении или что-то в этом роде.

Сонни Бой, по-прежнему насвистывая, схватил Мориса за правое запястье и прижал лезвие ножа к суставу указательного пальца. Морис начал кричать и извиваться. Тем не менее веревки удерживали его. Тонкая струйка крови текла из раны и стекала по его большому пальцу. Суровым, медленным движением Сонни Бой провел ножом вниз, вниз, пока не содрал кожу до мяса вплоть до ногтя. Одним простым движением лезвия он отделил лоскут кожи, и тот упал на землю, словно стружка с обтесанной березы.

Морис свалился, почти потеряв сознание.

Он был похож на нечто без костей.

Сонни Бой - слизкое, безумное пресмыкающееся - содрал кожу с обеих рук Мориса, а затем вырезал ему глаза. Когда Морис окончательно потерял сознание, он вырезал ему язык, а затем покончил с ним, нанеся ему около пятнадцати ножевых ударов в грудь. - Возьми то, что принадлежит Тебе, Господи, ибо нам это больше не нужно.

Труп Мориса бросили через колючую проволоку. Зомби тут же набросились на него. Их было не так много, как прошлой ночью, но все же оставалось около дюжины отставших, и они быстро расправились с телом.

Сонни Бой оглянулся на свою паству. - Он будет вознесен, возрожден и доставлен во плоти в дом Господень. Аминь.