...От Биноклева ущелья чету повел Ангел, мирковский ятак. Он настоятельно просился в отряд, однако в селе он был намного нужнее. (Помню, случалось и так: товарищи, которых мы звали в горы, отвечали нам озабоченно: «А здесь кто останется?» Позже они твердили: «Сколько раз я просился в отряд!» «Нет, — говорили мне партизаны, — ты наша опора здесь»!» Вот как бывало, друг!..) В этот момент Ангел испытывал большое удовлетворение и уверенно вел чету через Шаваркорию, по крутым тропинкам через дубняк прямо к селу. Он хотел побывать с нами и в селе, а потом уйти с четой, но понял: нельзя.

Далеко еще до рассвета. Глухую тишину нарушал лишь изредка крик петуха. Пронизывающая, холодная мгла. Бойцы залегли у каменной ограды села. Уточняется пароль, место сбора. Шесть бойцов штурмовой группы исчезают в темноте.

Мильо, Гошо и Данчо заходят в какой-то дом. Там крестьянин, его жена и маленький ребенок. Оправившись от испуга, хозяин рассказывает им все, что знает. Штурмовая группа выходит на базарную площадь. Глаза бойцов слезятся от напряжения. Они слышат, как бьются их сердца.

Когда уже окружили здание общинного управления, неожиданно появилась какая-то женщина с фонарем и закричала: «Стойко, не открывай дверь!» Стойко, ее сын, не понял и открыл. В этот момент крик женщины перешел в тонкий визг: крепкая рука зажала ей рот. Не успели мы войти, как Стойко рухнул на пол. Чего не бывает с сонным человеком! Потребовалось определенное время, чтобы к нему вернулся дар речи.

Это был единственный воин. Он дежурил у телефона. Пустыми оказались канцелярия, кабинет старосты, комната секретаря — сборщика налогов. Чета, оставив засаду на дорогах, ведущих к Байлову и Петричу, вошла в село. Началась обычная работа. Стойко пришел в себя и старательно помогал нам. Так называемые охотники — всякий сброд, который власти бросали против нас, ушли в Мирково. Полицейский спал у себя дома. Спали и те, кто был нам нужен. Стойко показывал дорогу. Наши парные патрули исчезали и вскоре возвращались, ведя арестованных. В здании управления, будто на срочное задание, собрались жандарм, полевой сторож, лесник, некоторые из наиболее влиятельных селян. Они не переставали бормотать, что, дескать, никакого сопротивления не оказали... Пришел и староста, плотный мужчина лет сорока. Такого раньше не было: он спокойно, за руку поздоровался с командиром и комиссаром, будто те пришли к нему в гости, и жестом руки пригласил их сесть.

— Милости просим, господа! Вас, конечно, интересуют секретные документы? — И открыл сейф.

Тошко, расторопный паренек, которому не было, пожалуй, еще и восемнадцати, большой энтузиаст, взахлеб рассказывал потом, как они с Колкой арестовывали старосту:

— Входим, щелкнули затворами винтовок: «Руки вверх!» А он: «А, хорошо. Я знал, что вы придете. Должна же и до нас дойти очередь». И отдает свой пистолет.

Этот староста подписал чистые бланки, приложил к ним печать, и потом мы изготовили удостоверения личности для наших людей...

Коце сортировал документы, куча у сейфа росла. Деньги мы оставили — это была плата за реквизированное имущество. На пишущей машинке будем отстукивать листовки, а из ружьишка — стрелять по жандармам.

Село занято, но оно еще не стало нашим. Оно молчало. Может, это молчание враждебно? Вряд ли нам окажут теперь сопротивление, но нас могут встретить с безразличием или скрытой ненавистью... Веришь, что этого не будет, и все-таки, пока не увидишь лиц людей...

Они уже идут. Молва опережает глашатая, который торжественно бьет в барабан и напевным речитативом зовет селян на собрание, где будут выступать дорогие гости, партизаны.

— Молодцы, вы выполнили свое обещание! — по-свойски говорит нам один мужчина.

— А что же мы вам обещали?

— А мы ведь были в Петриче и там вас пригласили. Вы обещали, и вот — пожалуйста!

— Ах, черти вы хитрые! На Гылыбце тоже вы были? Расправились вы с этой полицией. Может, уж хватит? — подмигнул нам беззубый старик, сам наверняка порядочный хитрец.

— По-моему, вас все больше становится! — вмешался другой мужчина, и в его словах явно чувствовалось желание, чтоб нас было больше.

Площадь перед зданием управления уже заполнилась, а жители все шли. Встал Коце. Наступила такая тишина, что село казалось вымершим. Смолчане никогда еще не собирались так дружно. Пришли все — дети, мужчины, женщины. Тогда живое честное слово нелегко было донести до народа, дорогу приходилось пробивать оружием, и люди принимали его, как живительную влагу. Наш молодой комиссар рассказывал собравшимся о партизанских тропках, о гремящих фронтах Украины, о грядущем дне освобождения, а жители то хмурили брови, то вдруг улыбались. Конечно, были и такие, кто сразу не соглашался с нами, но, увлеченные, они не проявляли своих чувств. Может, старики, многое повидавшие на своем веку, думали: «Доживем — увидим... Уж каких только сладких речей мы не слышали!..» Однако лица светились надеждой и одобрением.

Когда Коце заговорил о тяжелом положении народа, кто-то не выдержал и замахал шапкой: «Правильно! Жизни нет!» Большинство одобрительно зашумело, другие зашикали: «Тише, дайте послушать!»

— Где же спасение? — спросил комиссар, и кто-то громко крикнул в ответ:

— В Отечественном фронте!

Видно, это был наш человек или слышал наши речи в другом селе.

Когда наступила тишина, слово взял староста:

— Селяне, эти люди пришли к нам в гости. В горах хлеб не родится. Пусть же каждый принесет им что-нибудь.

Женщины направились к домам, сетуя на свою недогадливость. Но оказались и более предусмотрительные: они уже доставали из-под фартуков «что бог послал». Эх, где же этот бог? Если бы он мог каждый раз давать по стольку не только для нас, но и для них самих! У нас собралось столько хлеба, сала, сыра, яблок и орехов, что мы с трудом могли все это захватить с собой.

Женщины и девушки окружили Лену, Бойку и Соню, разглядывали их, расспрашивали. Некоторые пожилые крестьянки глядели с укором: зачем женщины-то отправились в горы и носят брюки? Известно ведь: гайдуцкое дело — мужское... Другие же смотрели на наших партизанок с гордостью и даже тайной завистью. А девушки, преодолевая застенчивость, обнимали их и отдавали им свои теплые кофты.

Мужчины-партизаны не чувствовали себя забытыми: смолчанки прикалывали им к груди большие хризантемы, втыкали цветы дикой герани в дула винтовок.

Теперь мы понимали, как рождаются народные песни...

Да, времена меняются. Наши высокие душевные стремления ничего общего не имеют с погромами, чинимыми карателями, но в памяти народа остается все.

Ведь это же было Смолско!

«Мы уже издалека видели его и не могли нарадоваться, глядя на опрятные домики и огороженные дворы. Вскоре все это должен был охватить опустошительный огонь. Жестокая миссия!»

Нет, слава богу, это не нам предстояло его сжечь. Это говорит Захарий Стоянов.

«...Я люблю смотреть на Смолско весной с холма, где вьется дорога на Пирдоп. Река внизу скрыта. Ее очерчивают густые заросли вербы. За узкой полосой полей буйно зеленеют сады. Вверх по холму взбирается Смолско со своими белыми домами, с кофейно-красными крышами. Если прищурить глаза, кажется, что эти дома устремились к самой вершине. Действительно, как цветы в венке, сплетаются друг с другом хребты Среднегорья (здесь есть и вершина по названию Венок), поросшие темными лесами, светлой травой, расчерченные вехами дубов. А за ними — Стара Планина».

Действительно жестокая миссия — сжечь Смолско, которое, как и Тырново, расположено на крутом холме. «Через несколько минут в селе уже бушевала буря. Буйные красные языки пламени, смешавшись с дымом, закрыли ясное весеннее солнце, метались из стороны в сторону, поднимались к небу. С треском рушились постройки. Село погрузилось во тьму, и мы сами испугались содеянного нами! Оставшийся в несчастном селе скот в испуге несся к еще неподожженным кварталам. Лаяли и выли собаки, подняв морды к небу, будто просили пощады...» Каратели не всегда успевали довершить дело: сгорело только пятнадцать домов.