Стоянчо деликатно держится в стороне, чтобы не мешать нашей встрече. Я подумал: разве ему не тяжело вдали от своих? Потом он мне рассказал, что очень радовался за меня, и я понял, какое у него большое сердце: чужую радость он воспринимал как свою, умел разделить и чужую печаль. В тот же вечер для пирдопчан он стал «нашим Стоянчо».

Я не был в родных местах два года. Мы не могли наглядеться друг на друга. Я испытывал чувство гордости оттого, что здесь собрались все, с кем мне нужно было поговорить, а они потому, что я — партизан.

Кто бы мог подумать, что из всех собравшихся на этой встрече суждено впоследствии погибнуть именно Коце? Может, поэтому я пишу о нем с большей любовью, чем о других? Нет, я в этом уверен! Жизнерадостному Коце трудно было усидеть на месте. Его немного выпуклые, будто удивленные глаза, улыбка, обнажающая белые зубы, лишь подчеркивали его открытый, доверчивый характер. Одна его улыбка исключала всякую мысль о возможной смерти!

Коце был самым молодым в околийском комитете партии. Во время непринужденной беседы я невольно подумал, что и здесь люди довольно пожилые. Бай Кольо — участник Сентябрьского восстания, ему уже за пятьдесят. И брат его Гичо немолод. Тяжелый труд изнурил его, и выглядел он старше своих лет. Однако, когда речь зашла о том, что настало время отдать все силы борьбе, бай Иван сказал: «Хорошо старому волу, он уже привык ко всему!» И согнул шею, чтобы показать, кто этот старый вол. Тетя Пенка выглядела молодо, я не могу припомнить ее возраста.

Конечно, некоторые пирдопчане находились сейчас вдали от дома, участвовали в борьбе в других местах. Но не могу скрыть, с какой горечью и гневом думал я о тех, кто совсем недавно считался нашим, а сейчас забился подальше в угол. Больно было мне за Пирдоп. По-настоящему больно.

Этих людей я знал с детства. Знал, что они прошли суровую проверку в сорок первом. И все же тогда многое было еще теорией, а сегодня это — практика, реальная необходимость повседневной борьбы, прощание с мирной жизнью, опасность гибели. Об этом я и пытался сказать простыми словами. И не ждал одобрительных возгласов «Правильно!», «Согласны!». Мне достаточно было видеть, как лица становятся строгими и решительными, почувствовать, что сердца зажигаются жаждой борьбы.

Бай Кольо поплевал на три пальца. Эта привычка осталась у него с тех пор, когда он работал продавцом в кооперативе: так он увлажнял пальцы, чтобы взять конверты, повешенные на проволоку. Этот жест был равнозначен засучиванию рукавов, перед тем как взяться за работу. Тетя Пенка улыбалась, стараясь ободрить меня. (Вскоре ее постигло горе — погиб Тиньо, ее первенец.) Камбера набычился, спрятал голову в воротник шубы: старый вол знал свое место в жизни. Гичо махнул рукой в сторону гор: «Веди нас! Пошли туда!» Коце стукнул кулаком по колену: «Дадим им жару!»

Мне хотелось сказать: «Благодарю вас, дорогие мои!» Но кто я был такой, чтобы их благодарить? Наступит день, и народ принесет им свою благодарность. Впрочем, не ради этого поднимались они на бой.

Я знал, что околийский комитет действует самостоятельно, и это был первый случай, когда с ними говорил представитель отряда. Теперь мы и на самом деле встретились.

Я объяснил, что Чавдарский районный комитет не подменяет ни околийский комитет, ни чавдарского партийного организатора — секретаря околийского комитета. Мы только помогаем и стараемся поддерживать связь. Чувство неловкости, невольно возникавшее оттого, что нам будто бы приходилось руководить товарищами, которые были старше многих из нас и по возрасту, и по партийному стажу, рассеялось, когда выяснилось, что мы берем на себя работу в околии. Это было неизбежно: полиция прекрасно знала всех членов комитета и поэтому они не могли ходить по селам.

А когда мы расстались, меня вдруг охватило чувство вины перед ними. Нам-то легко — мы пойдем безлюдными тропками, и если нас встретят, то еще неизвестно кто кого. А им, безоружным, надо пробираться мимо патрулей, скрываться от глаз легионеров, от болтливых соседей. Мы не суеверны, но я молчал и долго смотрел им вслед, мысленно заклиная их от всех бед...

Я не могу, приятель, проделать сегодня с тобой весь тот путь, который мы прошли со Стоянчо, да это и не нужно. Мы преодолевали большие расстояния, недосыпали, недоедали.

Все было на нашем пути: и трудности, и веселье. Но самое главное — Стоянчо. Он стал для меня родным и близким.

Однажды нам предстояло встретиться с пирдопскими товарищами. Мы долго ждали, но они все не появлялись. Дело между тем было важное.

— Ты знаешь дом бай Кольо? Пойдем к нему! — решительно предложил Стоянчо.

Мы знали, что в город вошла крупная полицейская часть, да и объявленная воздушная тревога держала власти настороже. Тем людям, к которым мы направлялись, пришлось бы пойти на большой риск.

— Я понимаю! Я не люблю рисковать, но так надо!

Я уже знал настойчивость и хладнокровие Стоянчо.

Вдоль реки, шум которой заглушал наши шаги, мы вошли в город. Идем затаив дыхание. Потная рука сжимает пистолет... Вдруг огонек! Мигает, разгорается и гаснет. Сигарета в руках одного из полицейских на посту.

Чуть мы на них не нарвались!

И все же дело сделали. Для Стоянчо дело было олицетворением всего, что мы называем преданностью, самоотверженностью, совестью...

...Это уже вторая бессонная ночь. Мы идем от Лыжене и около четырех утра приходим в Челопеч. В доме бай Сандо тепло, у нас слипаются веки. Однако оставаться рискованно, надо спешить к мирковской овчарне. А как? Я знаю, что Стоянчо повредил ногу и украдкой, чтобы я не слышал, стонет.

— Останемся, — предлагаю я, — не так уж это страшно, и я устал.

— Глупости, — решительно говорит он, понимая мою уловку. — Из-за ноги?..

И отправляется в путь.

У сильного человека всегда добрая душа. Он тонко чувствовал, когда мне тяжело от неприятного известия или когда я устал. Он не любил жалости, однако умел просто и незаметно ободрить другого...

Однажды молодые ребята из Радославова спросили Стоянчо, почему он стал партизаном. И этот самый простой вопрос смутил его. Он улыбнулся и в первый момент ничего не мог сказать. Позже я понял: спросить его так — означало спросить: почему ты — это ты? Борьба стала для него не только выражением убеждений и чувств, но и жизненной необходимостью.

ОГНИ ГЫЛЫБЦА

— Тихо, товарищи, кто не хочет слушать, отойдите! — машет рукой Караджа и изо всех сил прижимается головой к радиоприемнику.

— Не суйся, про тебя ничего не передадут!

Данчо все шутит, а ведь наступит день, когда Московское радио будет говорить о Карадже. Сейчас он слушает последние известия. Голос Левитана собирает нас в кружок. Этот голос, трагически возвещавший об отступлении, теперь, сообщая об успехах, звучит мощно, подобно победным фанфарам. Левитан говорит торжественно, медленно. Мы чувствуем, что сейчас он сообщит нечто очень важное... и вот: «Наши доблестные войска освобо-ди-и-ли... город... Ки-и-иев... столицу...»

Я буквально вижу это слово. Оно свистит, как снаряд в воздухе, и взрывается среди нас. Караджа, не помня себя от радости, повернул регулятор громкости — и радио гремит. Эхо возвращает голос Левитана с гор, Алексий стискивает меня в объятиях, я обнимаю Храсталачко. Все вскакивают и пускаются в пляс. Пусть Караджа слушает, сколько фрицев уничтожено, сколько взято в плен, сколько захвачено трофеев. Важно, что освобожден Киев!

— Ребята, через какой-нибудь месяц они придут на Дунай! — заявляет Стефан, и никто не возражает ему.

Кажется, раз Красная Армия начала наступление, то теперь не остановится и скоро дойдет до наших краев. Тогда никто бы не поверил, если бы нам сказали, что путь от Киева до нас займет целый год... Реку Днепр я представлял по фильмам и песням («Ревет и стонет Днепр широкий»), знал, что под Киевом у Днепра высокий берег (все западные берега этих огромных рек высокие), понимал, что гитлеровцам это на руку, а красноармейцам приходилось нелегко... И радость по поводу такой победы сразу же омрачилась при мысли об этом.