Мильо самозабвенно спал. Я и рассказывал, и спрашивал, и слушал ту, что сейчас была рядом. А той, которая ждала меня в Софии, я писал письмо. Ни одно письмо в жизни не далось мне с таким трудом, как это. Писать надо было так, чтобы полиция ничего не смогла понять, а Вера все бы поняла. Переписка партизанам была запрещена, но мое письмо шло абсолютно надежным путем: верная Павлина из Бунова могла отнести его в Софию и передать черноглазой красавице ловкой Цеце, а та отдаст его нашей приятельнице Елизавете Радучевой, у которой Вера возьмет его и оставит ответ.

Что я писал? Не могу сказать точно, потому что Вера послушалась заклинания: «Сожги его сразу же!» И все же с помощью полученных от нее позже писем и вспоминая тот день, я постепенно восстанавливаю его в памяти. Ничего о жизни отряда, все иносказательно. Кроме просьбы о брюках гольф (большая часть моих осталась на колючих кустах терна) и ботинках сорок шестого размера для Колки письмо содержало также вопрос о том, как поживают наши друзья. Потом следовал самый нужный и самый бессмысленный вопрос: что делаешь ты? Я хорошо знал, что она не может рассказать мне о своей ремсистской работе... Я чувствовал ее рядом с собой. Это был праздник, невидимый никому и неисчерпаемый для меня, праздник во мне.

Ныне, желая проникнуться духом того времени, я ищу письма погибших и живых. Ничего! Или почти ничего. Как жестоки мы были, сами того не ведая, когда не думали об этом. Если б товарищи, идущие на верную смерть, могли бы хоть что-нибудь сказать своим напоследок! И каких слов мы лишились!..

Днем приходила бабушка Неда. Мильо знал ее. Она поговорила с кем-то, и позже пришел низкий, плотный, краснощекий здоровяк с воинственно торчащими усами. Он явно очень гордился ими и время от времени подкручивал их, вероятно, чтобы привлечь внимание. Если б не добрая, открытая улыбка, его можно было бы испугаться. Это был ятак Чичо^[65]. Это ему принадлежала хижина, в которой мы расположились.

Собственно, всю ятацкую сеть в Бунове создал бай Георгий Марков, старый коммунист, железнодорожник. Это был спокойный человек — из тех, кто мало говорит, но много делает. Жил он в Хаджи Димитре и, естественно, постоянно бывал в Бунове, поддерживал для нас связь с Софией. Нам помогала его мать — бабушка Неда. Помогал и его брат Стефан — Чичо со своей женой. Помогала бабушка Мана, его теща, а также сестра его жены тетя Катерина со своим мужем Кольо и их дочь Павлина — «почтальонша». Вот семейственность, правда?

Славное Буново! Оно слышало голос Левского и устами восемнадцати своих сыновей поклялось сражаться за свободу под Самарским знаменем^[66].

Мильо, обожавший таинственность, о чем-то шушукался с Чичо, а я с наслаждением слушал мягкий говор, такой же, как и в моих родных местах. Потом Чичо ушел.

Не помню, о чем мы говорили с Мильо в этой хижине. Историю его жизни я узнал позже: исключили из гимназии, трижды попадал в тюрьму, отбыл воинскую повинность, был рабочим на резиновой фабрике, работал секретарем Подуянского райкома РМС, был инструктором военной организации. В отряд пришел после побега из хасковской тюрьмы, вместе с Владо. Он был на год старше меня. Сильный, плотный, с русыми волосами и бровями и зоркими глазами. В минуты возбуждения лицо его полыхало. Мильо был боевым, активным, шумным человеком.

Вечером ложбинами и оврагами мы пробрались в село. Нас встретили осанистая женщина, высокий, худой парень и Чичо. Мильо чувствовал себя здесь своим человеком (Зорка Петровска была родственницей Лены) и авторитетно стал рассказывать им о положении на фронтах, о нашей борьбе. Я лишь время от времени делал отдельные замечания, когда чувствовал, что это необходимо. Мы отдали Чичо письма, и он ушел.

После ухода Чичо бабушка Зорка почувствовала себя полновластной хозяйкой над нами и принялась угощать нас. На круглый низкий обеденный стол она поставила фасоль с мясом, сыр, мед, яблоки, айву, орехи — как на сочельник. Дело принимало серьезный оборот, и мы решили не посрамить партизанского племени: в наших краях ничто так не радует хозяев, как вид кушающего с аппетитом человека. Это своеобразная похвала хозяйке за вкусно приготовленные блюда. Бабушка Зорка пригласила нас к столу, а вслед за тем ей пришлось, вероятно, удивляться: куда это так быстро девалась вся еда?

Илко, ее сын, был шофером в Софии, но часто приходил домой, и нам это было весьма кстати. Мы подробно расспрашивали его о тамошних делах. Ему льстило, что его рассказом интересуются партизаны. Мы дали ему несколько поручений, и он с готовностью повторял: «Есть. Я вам скажу одно: есть!» Было видно, что он говорит это от чистого сердца.

Было уже поздно, и бабушка Зорка предложила нам отдохнуть. Мы вошли в комнату: светлый деревянный пол, побеленные известью стены, потолок из светлых буковых досок. Под потолком висели ветки с айвой и яблоками. Вошедшего сразу же охватывал упоительный, тонкий аромат. Белоснежные простыни отливали синевой.

Но... не настолько мы чистые, чтобы спать на таких простынях!.. И зачем только мы сказали это? Ого, как возмутилась бабушка Зорка. Вы же гости! Где это видано, где это слыхано, чтобы гости спали на полу?..

Высокая, белолицая, светлые глаза блестят из-под черного платка, шерстяное платье, затянутое в талии, как колокол, — бабушка Зорка покорила нас. Под ее взглядом нам ничего другого не оставалось, как подчиниться!

— А теперь спокойной вам ночи и чтоб увидеть во сне ваших... — улыбнулась она.

Мы положили винтовки рядом с собой, разделись. Ух, черт побери! Насколько легче становится, когда снимешь все доспехи! Как холодят простыни!

Однако вскоре я начал испытывать неудобство. Чисто физическое. Под тяжестью наших тел мягкие пружины растянулись, и чувствовал я себя как в люльке — и высоко, и ненадежно. Мерещилось все время одно и то же: мы улепетываем в одних кальсонах, за нами с криками и гиканьем бегут жандармы, а крестьянки надрываются от смеха...

Я потихоньку поднялся и стал одеваться.

— Оденусь-ка и я, а то не заснуть. Только тихо, чтобы не услыхали! — откликнулся Мильо.

Мы улеглись на жесткий пол и заснули сном праведников.

А бабушка Зорка и Илко целую ночь по очереди дежурили на балконе, охраняя нас.

На следующий вечер, когда мы уже собирались уходить, бабушка Зорка вдруг сказала: «Подождите, сейчас я вам кое-что подарю». Мы стали было отказываться, но она, не обращая на нас внимания, принесла что-то длинное, тяжелое, завернутое в тряпки. И от такого подарка мы отказывались! Это было турецкое ружье, хорошо сохранившееся и с патронами. История этого ружья уходит в далекое прошлое и может даже показаться выдумкой. Муж бабушки Зорки во время одного из военных походов захватил это ружье в рукопашной схватке у турецкого солдата и спрятал его в Бунове. Он хотел было отправиться с ним в бой во время Сентябрьского восстания, но восстание не докатилось до села... И вот эта «турчанка» теперь у нас. Уж теперь-то это ружье заговорит!..

Как тут не поцеловать руку бабушке Зорке?

Перекрестила она нас, или мне это только показалось в темноте, но ее жест напомнил мне о матери. Да, рука ее действительно поднялась для благословения.

Равнина — совсем другое дело: мы и не заметили, как дошли до Челопеча.

А потом опять лесной край, горы. В глухом глубоком овраге вьется река Воздол. Молчаливо встречает путников приютившаяся в укромном месте старая водяная мельница. Под нашими ногами проскрипел мостик, и мы пошли по пологому склону. Слева от нас — высокие скалы, обрывы. Резкий контраст лунного света и тени вызывал чувство тревоги, хотя мы и знали, что здесь спокойно.

И вдруг слышим:

— Это туристы. Видно ведь, что это туристы. Их сразу можно отличить.

Мильо щелкает затвором винтовки и кричит:

— Кто вы?! Что вы там делаете?!

Откуда берется этот холодный пот, который мгновенно прошибает человека в таких случаях? Идиотская ситуация: они находятся в двухстах шагах от нас — наверху, над нашими головами, за толстой каменной стеной дома Ивана Ганата, а мы — на совершенно открытом месте, освещенные предательской луной, хоть фотографируй. Да они нас могут камнями перебить!..