Как не вспомнить и наш «кошатник»! Это, конечно, несерьезное занятие, но у нас было и такое. Первого марта устроили вечер встречи весны, а поскольку в эту пору начинают свои вопли коты, то мы и назвали его кошатником.

Я сочинил куплеты и пел их с невидимой гитарой в руках на мотив одной противной песенки, которую запускали по радио тысячу раз в день.

Гитлер хочет взять весь мир,

Только вряд ли хватит сил.

Завладел Европой — да,

А Россией — никогда!

— Никогда! — ревели полные энтузиазма «коты».

Венгрия — страна вина,

Ни к чему ей та война.

Будто дева пресвятая,

Перед миром выступает.

Могли ли мы оставить без внимания и «нашего министра», болгароубийцу?

Дочо Христов мечет, рвет —

Шеф жандармов ввел террор!

Но народ ружье берет,

Чтобы дать ему отпор.

Не очень смешно, правда? Но тогда это сходило...

Стефчо предлагал проводить операции в бурю и снегопад. Мы возражали ему, зная, что представляют собой в это время мрачные лопянские овраги. Антон не хотел рисковать: он чувствовал себя в ответе за всех. Сейчас я думаю, как это неукротимый Велко не настаивал на немедленных действиях? Он, как и другие, считал, что за одну ночь мы не успели бы осуществить операцию и вернуться. А как провести день в голом снежном поле?

И нам с Колкой нельзя было спускаться с гор, чтобы вести апостольскую работу. Конечно, рядом со своими товарищами мы чувствовали себя лучше всего, но ведь и в селах мы были в безопасности: нас двоих всегда укрыли бы! Не говоря уже о том, что в селах нас куда лучше кормили, да и встречи с людьми давали нам много неожиданной радости. Однако мы должны были подчиниться, как бойцы, чтобы не подвергать опасности всю чету. Живую связь с околийским комитетом мы поддерживали через Коце.

Теперь я считаю, что действовать все-таки можно было. Дух отряда, дух четы требовал этого. Конечно, легко быть умным задним числом. Не раз мы теперь говорим: «Сейчас бы нам в партизаны!» Изучив опыт партизанского движения в мире, мы переосмыслили и свой...

В один из тех дней пришел Коце. Я вспоминаю об этом, читая четвертое письмо от Веры: «Я очень рада, что могу тебе написать. Рада, что ты жив и здоров. Твое письмо, посланное к моему дню рождения, я не получила, но думаю, что оно еще придет... Очень мне хочется побывать у тебя. Если наши меня отпустят, я сразу же приду... Мне тяжело без тебя, но скоро мы увидимся и будем счастливы». Еще одно свидетельство того, какими мы были оптимистами! «Я не думаю сейчас, что мне грозит что-нибудь плохое. Будь спокоен за меня». Будь спокоен. То же самое писал и я: будь спокойна... И мы не рассказывали о пережитом, щадили друг друга.

«Ботинки 46-го размера готовы. При первом же удобном случае я постараюсь, чтобы они нашли применение. Пусть этот человек напишет несколько строчек, если это возможно». Ура! Еще немного — и Колка их получит!

— Кричи «ура»! Вера пишет, что тебе сшили ботора́.

— Э-э, хватит!

— Вот, слушай! Осталось только их переслать...

Колка слушает, но уже не верит — достаточно он натерпелся:

— Оставь это дело, Андро, и скажи Коце, чтобы принес какие-нибудь цырвули.

— Ладно, а насчет ботинок не сомневайся...

Боже, что за пророк! Он не был прав и оказался прав: он получил эти ботинки накануне отправки на фронт. Правда, он тогда обул армейские, но зато, когда вернулся живым и здоровым, эти ботинки явились для него хорошим подарком. В них он поехал на учебу в Москву... История одной пары ботинок!

...Гошо, улегшись на спине, пел «Ж’атандр тужур тон рётур...»^[113], а я думал о Вере. Она написала мне: «За прекрасную весну, которая наступает! Люблю тебя. Всегда твоя...»

Из белого мрака неожиданно возникают трое незнакомцев.

— Здравствуйте, товарищи! — И застывают у входа. Застываем и мы. Однако через мгновение бенковцы разражаются криками:

— О-о! Максим, Маршал, Святой Петр!..

На посту стоял Матей, но он им ничего не сказал. Оставили они здесь девять партизан, а нашли — двадцать восемь.

— Товарищи, да вы что, размножаетесь, что ли? — смеется Максим.

Нам было известно это имя — командир отряда имени Георгия Бенковского. Много наслышались мы о нем и теперь с интересом, внимательно рассматривали его. Невысокий, плечистый, плотный, широкое лицо с черными усиками, а волосы — русые. Спокойный и в то же время живой взгляд. Темно-синие брюки гольф навыпуск, сверху сапог; плащ-палатка, фуражка, низко надвинутая на лоб. Он показался мне медлительным, но вскоре я убедился, что любое дело у него спорится. Строгое выражение лица, но приветлив и умеет смеяться от всей души.

Маршал оказался не кем иным, как Доктором... Осенью, во время одной встречи с Антоном у Лыжене, его товарищ вдруг крепко обнял меня: «Здравствуй, дружище!» Я вгляделся в темноту: «Это ты, Викил! Братец!» Сокурсник Веры, пламенный бонсист. Да и мог ли он быть другим? Ведь он был из Стрелчи! В партизанах с весны; сначала — в районе Пазарджика; потом — в своем краю.

Высокий, стройный красавец с усами, он и в самом деле походил на маршала. Сейчас он мне показался даже более крупным, может быть, потому, что упирался головой в балки потолка. Он быстро располагал к себе. Люди сразу же чувствовали его доброту, человечность и доверчиво сближались с ним. Именно таким и должен быть партизанский врач! Вскоре его выберут секретарем партийной организации отряда.

Святой Петр был уже в возрасте, крестьянин, старый коммунист и партизан, он держался с чувством собственного достоинства.

Разговоров хватило на всю ночь. Никто не сомкнул глаз. Мы быстро подружились.

— Что там долго думать?! — предложил Максим. — Приходите к нам. Может, вместе кое-что предпримем?

Интересно было узнать, кто где действует; вот как связь с Антоном помогла нам в этот трудный момент. Мы пригласили их в Лопянский лес, но Максим оказался прав:

— Нет, так мы вас не пустим. Вон где отряд.

И мы отправились в Средну Гору. Каждый чувствовал, что это начало пути к чему-то значительному.

Молчаливо распростились мы с нашей землянкой, с которой так много было связано... Мы заботливо укрыли ее, и она осталась неоскверненной. Наступит день, и мы вернемся сюда.

Вышли мы засветло. Нас мучила одышка, сказывалось отсутствие тренировки, а шли мы быстро. Начали спускаться с Партизанского пригорка. Круча — не устоишь на ногах!.. Я вдруг взревел от боли и упал. Будто кто отрубил мне правую ногу. Смешно! Глупо! Я колотил по ноге, а боль не разжимала своих челюстей. Казалось, она впивалась в меня все глубже.

— Что с тобой, Диалектика? Вывих, что ли? — спросил бай Горан.

— Похоже, жила какая-то во мне лопнула. Наверно, помираю.

— Не спеши, мы еще не готовы к поминкам.

Вокруг меня собралось несколько человек. Крикнули передним, чтобы те подождали. Я лежал беспомощный. У них был тоже беспомощный вид. Кто-то стянул с меня сапог и растирал ногу. Я испытывал чувство вины оттого, что задерживаю их, и в то же время меня охватил страх: что, если не смогу идти?..

Позвали Доктора. Маршал авторитетно заявил, что это самое банальное растяжение сухожилия, которое пройдет само, а сделать ничего нельзя.