Я спешу заметить, что такое вмешательство не является результатом фрейдианской увлеченности сексом и символами секса. Оно произошло из переориентации пары с их изначальной категоризации на новую, которая была бы более приятной. До этого, скорее всего, оба обращались к прошлому. Конечно, жена воспринимала то, что ее муж настаивал на закрытой двери, как следствие общей категории, его «непоколебимой любви к порядку»; а он, скорее всего, думал о том, что она оставляет ее открытой, потому что «неряшлива», «строптива» или «равнодушна к его желаниям» и т.д.
Теперь они оба будут думать об этом как о признаке ее желания заняться сексом, что находится в настоящем, а не в прошлом, а также направит их внимание на приятное совместное будущее событие, появится совершенно другой диапазон как во времени, так и в пространстве. Ее мысли о его «непоколебимой любви к порядку» не оспариваются, а его мысли о ее неряшливости, строптивости или равнодушии не нужно менять. Открытая дверца шкафа больше не является сигналом, означающим спор, теперь она стала сигналом для того, чтобы думать о совершенно другом виде взаимодействия.
Неприятное изменение категоризации. Описание действий человека, так, чтобы они противоречили его ценностям и критериям, может часто быть полезным для того, чтобы подтолкнуть его сделать что-то другое. Когда подросток задерживается где-то допоздна, и это описывается как то, что он старается исполнить тайное желание родителей, чтобы он был независим и мог содержать себя, скорее всего, он уже не будет задерживаться так часто. Когда молодой человек поддразнивает свою сестру, и это описывается как то, что он таким образом заботится о ней и старается научить ее, как себя вести, если ее дразнят другие люди, то он, скорее всего, остановится.
В окрестностях одной женской католической школы был замечен «флешер»9, и сотрудники школы ожидали, что он скоро «покажется» в окрестностях школы. Поэтому, персонал отрепетировал с ученицами, что делать, если так и произойдет. Примерно неделю спустя он приехал на машине и позвал несколько девочек. Они подошли к машине, и когда «он сделал свое дело», они все выглядели опечаленными и сказали: «О, мы вам так сочувствуем. Он такой маленький!» Он нахмурился и немедленно уехал, и его больше никогда не видели в окрестностях школы.
Однажды я видел 14-ти летнего мальчика, который взял на себя роль родителя над своим 9-ти летним братом, часто говорил ему, что делать, причем обычно высокомерным и пренебрежительным тоном голоса. Я предложил младшему брату, когда его брат начинал говорить с ним так, он мог ответить радостным го
лосом: «Спасибо, мам!» Когда он сделал это в первый раз, старший брат был в сильном шоке; всего после нескольких повторений его родительских сообщений стало намного меньше, а когда они появлялись, «спасибо, мам!» вызывало у него улыбку, и в конце концов он перестал.
Джоэл Бергман (18) описал Мелвина, 27-летнего пациента амбулаторного реабилитационного центра для психически больных и инвалидов, который провел более 15 лет в школах для умственно отсталых, психических больницах и в тюрьме. Мелвин отказывался участвовать во всех дневных программах. Вместо этого он сидел на бочке для нефтепродуктов во дворе центра. Персонал решил сказать Мелвину, что центр проводит кампанию по привлечению средств, и ему нужен образцовый идиот, который мог бы сидеть во дворе центра и привлекать внимание. Он также должен был медленно вращаться вокруг себя на 360 градусов на бочке, чтобы еще больше нравиться общественности. Услышав это, Мелвин немедленно слез с бочки и стал участвовать во всех дневных программах.
До этого поведение Мелвина было, скорее всего, отнесено к категории «сумасшествия» персоналом центра, однако сам Мелвин считал это «протестом» или чем-то другим, что задействовало его способность выбора сопротивления. Когда его поведение было отнесено к категории «идиота», это предполагало невысокие умственные способности и неспособность к сопротивлению, что он посчитал отвратительным.
Бергман описал другого пациента центра, Луиджи, 30 лет, который провел шесть лет в государственной клинике для душевнобольных. Он говорил только на тарабарщине или итальянском, ходил часами в гостиной и довольно громко в своей комнате ночью говорил, а также он ныл без остановки в течение дня.
Персонал извинился перед Луиджи за то, что пытались повлиять на него, и не понимали, что он в действительности шпион в государственной клинике для душевнобольных. Его поощряли говорить на тарабарщине, которая была кодом, который нужен был, чтобы сохранить его секретность как шпиона. Персонал сказал ему, что планировал построить специальную дорожку для того, чтобы ходить по кругу на поляне, где он лучше всего мог получать сигналы из государственной клиники, которые получал
через ноги. Ему также сказали, что его нытье на самом деле было обратной шифровкой в госпиталь о том, что он четко получал их сообщения.
Луиджи немедленно заявил на идеальном английском, что он не шпион из госпиталя. Персонал указал на то, что, конечно, любой шпион станет отрицать, что он не шпион, и предупредил, что если он будет говорить по-английски, то это может разоблачить его. В течение двух дней Луиджи перестал без конца ходить, а в течение двух недель — говорить на тарабарском языке и ныть. После этого он случайно сделал что-то сумасшедшее, но когда его попросили повернуться лицом к госпиталю, чтобы получить сигналы, он тут же перестал.
Все симптомы Луиджи — тарабарщина, итальянский язык, хождение по кругу и нытье — были отнесены в категорию разных аспектов шпионажа для клиники для душевнобольных. Поскольку он ненавидел больницу для душевнобольных, это сразу же поменяло его поведение. Когда он попытался это отрицать, говоря по-английски, его протест также был воспринят как часть его шпионажа. Так что единственным эффективным способом для Луиджи опротестовать эту отвратительную категоризацию того, что он шпион больницы для душевнобольных, было перестать так себя вести.
Границы изменения категоризации. Несмотря на эти заме- нательные примеры, границы изменения категоризация существуют. Если называть машину «едой», это не заставит даже самого радикального конструктивиста ее есть, а также будет глупо пытаться это сделать. Изменение категоризации должно каким-то образом соответствовать мировоззрению человека. Даже если это принимается только как «безумная идея», она должна быть правдоподобной. Например, хотя Луиджи отрицал, что был шпионом больницы для душевнобольных, он был согласен с вероятностью того, что кто-то может быть таким шпионом.
Если вы посмотрите вокруг себя, вы обнаружите, что люди категоризируют многие события совершенно по-другому, чем это делаете вы. Другие люди платят много денег за вещи, которые были бы совершенно неприятны для меня, поскольку я отношу их в другие категории. Большинство людей мучились бы из-за того, что пару лет пишут книгу, а я получаю большое удовольствие от проекта, который, как я надеюсь, будет полезным для других. Так
что, возможностей для изменения категоризации, которые подходят определенному человеку, гораздо больше, чем представляет себе большинство из нас. В основном нам не нужно беспокоиться об ограничениях категоризации; нам нужно беспокоиться о своих ограничениях при поиске категоризации, которая может работать.
Например, однажды Вирджиния Сатир работала с женщиной, с которой жестоко обращался отец, когда она была молодой. Он жестоко бил ее хлыстом, затем приволок ее в дом дедушки, бросил там и никогда больше не возвращался. Изменение категоризации Вирджинии Сатир заключалось в том, что она сказала, что то, что отец бросил ее, было крайним жестом выражения любви; он понял, что стал терять контроль над собой, так что он оставил ее в доме дедушки и никогда не видел ее снова, чтобы избежать любой вероятности причинить ей боль. Лично я считаю, что категоризация Сатир была достаточно неправдоподобной. Однако, она была приемлемой для женщины, и это позволило ей чувствовать себя более ресурсно и легче воспринимать болезненное прошлое, а также продолжать жить своей жизнью.
