Стало тихо. Горшков засопел, собрал колоду. Смирнов закурил новую папиросу от старой. Я понял, что мне тут больше делать нечего.
— Благодарю за общество, господа, — сказал я и поднялся. — Пойду к себе.
— Идите, доктор, идите, — кивнул Зуров. — Вам еще нас всех штопать. Берегите силы.
Я вышел в коридор и увидел через открытую дверь, что в следующем купе на диване лежит девушка. Медсестра Красного креста, как я понял, хотя она сейчас была, понятное дело, безо всяких повязок. Полчаса назад я видел ее румяной.
Но сейчас от румянца ничего не осталось. Лицо стало цвета старой штукатурки, губы тронуло синевой. Она хватала ртом воздух частыми мелкими глотками и прижимала обе руки к груди, повыше сердца. Над ней уже металась старшая сестра и совала ей под нос флакон.
— Вера! Возьмите себя в руки! Дорожные нервы, ну что вы, право! Дышите, дышите нашатырем! Копейкина, да помогите же расстегнуть ворот, у нее истерический припадок!
Вторая сестра, та самая Копейкина, бестолково расстегивала крючки на воротнике. Толку от этого будет немного.
Я шагнул вперед и грубовато оттеснил старшую плечом.
— Уберите нашатырь, — сказал я. — Слизистую сожжете, и только. Дайте руку.
Запястье у девушки было тонкое и холодное. Я нашел лучевую артерию, прижал. Считать удары не имело смысла. Под кожей дрожала натянутая струна, без пауз, без промежутков, сплошная мелкая трель. Сто восемьдесят в минуту, а может, и под двести. Сердце сорвалось с ритма и теперь колотилось вхолостую, гоняло само себя, не успевая наполниться кровью между ударами. Оттого и синие губы, и нехватка воздуха.
— Доктор, какое запястье, у нее же истерика! — возмутилась старшая, оскорбленная тем, что ее отодвинули.
— У девочки пароксизмальная тахикардия, — сказал я, не отпуская руку. — Сердце частит. Это не нервы.
Я заглянул ей в лицо. Глаза у Веры были круглые, полные настоящего ужаса. Так смотрят, когда уже не до приличий, когда страшно по-настоящему.
— Смотри на меня, — сказал я ей, негромко. — Не бойся. Сейчас починим.
Лекарства у меня под рукой не было. Да они тут и ни к чему. Тут нужна не аптека, а рефлекс. Блуждающий нерв. Надавить на него как следует, и он осадит сердце, как кучер осаживает понесшую лошадь.
Способов несколько. На сонную артерию я давить не рискнул, дело тонкое, перестараешься и наделаешь беды. Глаза тоже трогать не стал. Оставалось третье. Поднять давление в груди.
Я помчался в свое купе и достал из футляра новенький десятикубовый шприц, стеклянный цилиндр в металлической оправе, с тугим, плотно притертым поршнем. Иглу надевать, понятно, не стал.
Старшая сестра, увидев это, всплеснула руками.
— Что вы делаете? У вас же там ничего не налито! Вы что же, пустым шприцем колоть собрались? И как, без иглы⁈
Отвечать я не стал. Как-то некогда.
— Вера. Слушай меня внимательно. Бери носик шприца в рот. Вот так. Обхвати губами плотно, чтобы воздух не уходил. И дуй туда. Изо всех сил дуй, будто хочешь поршень вытолкнуть. Он тугой, не поддастся, но ты дуй, дуй и не отпускай.
Она замотала головой. Ей и воздуха-то не хватало, какое там дуть.
— Дуй! — рявкнул я. — Живот напряги! Дуй и держи!
Она обхватила посиневшими губами металлическую канюлю. Щеки надулись. Она напряглась, попыталась выдохнуть в запертый объем. Поршень, само собой, не сдвинулся ни на волос. Ему и не нужно было сдвигаться. Нужно, чтобы она напряглась.
— Сильнее. Еще. Держи.
Краем глаза я видел, как старшая сестра пошла красными пятнами от возмущения. Ну да пожалуйста. Сейчас не до этого. Я начал считать про себя. Десять. Двенадцать. Пятнадцать. Лицо у девушки налилось кровью, на шее вздулись вены. Внутри грудной клетки сейчас вздыбилось давление, легкие, сосуды, все стиснуло разом. И где-то там блуждающий нерв получил наконец свой механический пинок и понес команду к сердцу.
Я держал пальцы на пульсе и ждал. Ну. Ну же. Давай.
Дрожащая струна под пальцами вдруг оборвалась. Раз. Сердце словно споткнулось, замерло на долю секунды, провалилось в пустоту. Два. И ударило в подушечки пальцев сильным, тяжелым, отдельным толчком. Потом еще. И еще. Размеренно. Семьдесят с небольшим в минуту. Стало быть, синусовый. Поймали.
— Все, — сказал я и забрал шприц.
Вера со свистом выдохнула, откинула голову и закрыла глаза. Краска возвращалась к лицу прямо на глазах, синева с губ сходила. Дышать она стала глубоко и спокойно.
— Господи, — прошептала она и прижала ладонь к груди. — Остановилось. То есть нет, бьется. Бьется нормально. Как вы это? Чем?
— Уличная магия, — буркнул я и спрятал шприц обратно в коробку. — Посидите минуту, потом выпейте воды, желательно холодной. И поменьше крепкого чаю на станциях. Кофею тоже поменьше. Оно вам ни к чему.
Я поднялся. Старшая сестра глядела на меня так, будто я на ее глазах вынул из рукава живого голубя.
— Доктор, но как же, — выговорила она. — Что это за фокусы?
— Физиология, сударыня, — сказал я и слегка поклонился. — Давление в груди давит на нерв, нерв осаживает сердце. Никаких фокусов. Запишите себе в книжечку на всякий случай. Вдруг меня в нужную минуту рядом не окажется.
И, оставив их переваривать увиденное, я решил вернуться в свое купе, однако в дверях столкнулся с седовласым мужчиной в мундире надворного советника. Смотрел он на меня как-то очень нехорошо.
* * *
Глава 5
Седой господин лет шестидесяти стоял в коридоре, чуть отступив к окну, и пропускал меня с таким видом, будто оказывал услугу. Сюртук сидел на нем безукоризненно, как на манекене. Лицо сухое, желтоватое, с глубокими складками возле рта.
— Карл Густавович фон Зигель, — сказал он. — Доктор медицины.
— Вадим Александрович Дмитриев, — ответил я. — Зауряд-врач.
На слове «зауряд» бровь у него чуть приподнялась. Он оглядел меня сверху донизу.
— Зайдите ко мне на минуту, господин Дмитриев. Купе рядом. Есть разговор.
Отказаться повода не было, да и любопытно. Я вошел следом.
В купе он был один. На столике лежала какая-то немецкая книга. Рядом дорожный несессер из темной кожи, раскрытый, с рядком склянок в гнездах. Пенсне в футляре. Он сел, указал мне на диван напротив и сложил руки на коленях, как складывают их перед тем, как читать нотацию.
— Я наблюдал вашу работу. Из коридора, через открытую дверь. Не успел вмешаться, иначе вмешался бы непременно. — Он помолчал. — Вы понимаете, что вы сейчас сделали с этой барышней?
— Восстановил ей сердечный ритм, только и всего.
— Вы заставили больную с сердечным припадком напрягаться до посинения.
Голос у него был сухой, как и он сам, и крайне неприятный. Как ворона каркает, честное слово.
Похоже, меня собрались учить. Почему-то (и совершенно ни к месту) вспомнилась студенческая фраза «не учите меня жить, помогите материально». Но мне и материально помогать не надо.
— Блуждающий нерв, вагус, проба с задержкой и натугой. Я узнал прием, не считайте меня невеждой. Вы нахватались верхушек, молодой человек, а клинического мышления у вас нет ни на грош. Вы хоть отдаете себе отчет, что при таком скачке давления в груди вы могли вызвать у нее разрыв сосуда в мозгу? Удар? Это не лечение. Это рулетка.
— Ритм восстановился за пятнадцать секунд, — сказал я.
— Вам повезло. — Он постучал сухим пальцем по столику, отделяя каждое слово. — Обыкновенное везение, какое выпадает и знахарю, и коновалу, и прочим. У барышни истерия и нервное сердце. Тут нужна осторожность, а не балаган. Она должна лежать. На область сердца следовало положить пузырь со льдом. Внутрь дать пятнадцать капель настойки строфанта, можно дигиталиса, с бромистым калием. И полный покой. Сердце это сложный механизм, сударь, если вы не знаете, а не кузнечные меха, чтобы качать их таким образом.
