– Ох… – только и смогла вымолвить Питти, глядя на собеседницу с такой мольбой, словно она мечтала провалиться сквозь землю. Она умоляюще взглянула сначала на девушек, которые по-прежнему не поднимали глаз, а после – на прямую спину дяди Питера на козлах. Она знала, что старик жадно ловит каждое слово, и втайне надеялась, что он обернется и вмешается, как порой случалось прежде. Ей хотелось услышать от него: «Полноте, мисс Долли, оставьте мисс Питти в покое», – но Питер оставался неподвижен. Он и сам всей душой не одобрял Ретта Батлера, и бедная Питти это осознала. Ей оставалось лишь вздохнуть и пролепетать:

– Что ж, Долли, ежели вы полагаете…

– Именно так я и полагаю, – отрезала миссис Мерривезер. – Ума не приложу, что вообще побудило вас принимать его у себя с самого начала. После нынешнего вечера в городе не найдется ни одного достойного дома, где ему окажут радушный прием. Проявите же хоть каплю твердости и запретите ему вход.

Она резко обернулась к молодым женщинам.

– Надеюсь, вы обе внимательно слушали меня, – продолжала она, – ибо на вас лежит не меньшая вина: вы слишком уж охотно расточали ему любезности. Просто объявите ему вежливо, но решительно, что его присутствие и его изменнические речи в вашем доме отныне крайне нежелательны.

К этому мигу Скарлетт уже едва сдерживала гнев, точно лошадь, которую грубо осадили на полном скаку. Но она не смела проронить ни слова. Нельзя было допустить, чтобы миссис Мерривезер написала еще одно письмо её матери.

«Старая буйволица!» – в ярости думала она, сжав губы до белизны, пока лицо её заливалось пунцовой краской. – «Каким наслаждением было бы высказать вам в лицо всё, что я думаю о вас и о вашем пристрастии всеми командовать!»

– Я и помыслить не могла, что доживу до того дня, когда услышу столь кощунственные речи о нашем Общем Деле, – продолжала распаляться миссис Мерривезер, всё глубже погружаясь в праведный гнев. – Любого мужчину, который не почитает наше Дело правым и священным, надлежит отправить на виселицу! И я не потерплю, чтобы вы, девочки, обменялись с ним хотя бы единым словом… Господи Боже, Мелли, что с тобой приключилось?

Мелани стала бледнее полотна, глаза её сделались огромными и лихорадочно блестели.

– Я не перестану с ним разговаривать, – произнесла она негромко. – Я не намерена проявлять к нему грубость. И я не закрою перед ним двери этого дома.

Миссис Мерривезер так резко перехватило дыхание, словно она получила ощутимый удар. Пухлый ротик Питтипэт невольно приоткрылся, а дядя Питер даже обернулся на козлах, в упор уставившись на девушку.

«О, если бы мне только достало отваги сказать это самой!» – подумала Скарлетт, и в её душе перемешались зависть и невольное восхищение. – «Как это хрупкое, робкое создание осмелилось восстать против самой миссис Мерривезер?»

Руки Мелани заметно дрожали, но она торопливо продолжала, точно опасаясь, что решимость покинет её, если она умолкнет хоть на миг:

– Я не стану оскорблять его из-за того, что он высказал. Да, было в высшей степени невежливо заявлять такое вслух, и это было крайне безрассудно, но… но ведь именно так размышляет и Эшли. И я не вправе отказывать от дома человеку, чьи мысли созвучны мыслям моего мужа. Это было бы верхом несправедливости.

Миссис Мерривезер с шумом втянула воздух.

– Мелли Гамильтон, за всю свою жизнь я не слыхала столь вопиющей лжи! Ни один Уилкс никогда не выказывал малодушия…

– Я вовсе не утверждала, что Эшли трус, – возразила Мелани, и в её глазах вспыхнул огонь. – Я сказала лишь то, что он думает так же, как капитан Батлер, – только облекает это в иные слова. И, надеюсь, он не станет говорить подобное на музыкальных вечерах. Но в письмах ко мне он был откровенен.

Совесть Скарлетт больно кольнула её: она тщетно пыталась воскресить в памяти, что именно мог написать Эшли, чтобы Мелани решилась на такие речи. Однако содержание многих писем улетучивалось из её головы едва ли не сразу после прочтения. Ей чудилось, что Мелани попросту лишилась рассудка.

– Эшли писал мне, что нам вовсе не следовало затевать войну с северянами. И что нас предали политики и трибуны, без конца повторяющие одни и те же лозунги и подогревающие предрассудки, – торопливо поясняла Мелани. – Он писал, что ни одно благо на свете не стоит той цены, которую эта война заставит нас заплатить. Что в ней нет ни капли величия – лишь грязь, тлен и бесконечное страдание.

«Ах! Так вот о чем было то письмо», – догадалась Скарлетт. – «Стало быть, вот что он пытался сказать?»

– Не верю ни единому слову, – жестко оборвала её миссис Мерривезер. – Вы попросту превратно истолковали его мысли.

– Я никогда не ошибаюсь в том, что касается Эшли, – спокойно парировала Мелани, хотя её губы всё еще мелко дрожали. – Я постигаю его помыслы во всей полноте. Он имел в виду ровно то же, о чем толковал капитан Батлер, только избегал столь грубых выражений.

– Вам должно быть несказанно стыдно сравнивать столь благородного джентльмена, как Эшли Уилкс, с таким проходимцем, как капитан Батлер! Полагаю, вы и сами теперь считаете, будто наше святое Дело не имеет значения?

– Я… я не в силах судить, что именно я чувствую, – начала Мелани уже с меньшей уверенностью, и её недавний пыл стал стремительно угасать, уступая место испугу перед собственной дерзостью. – Я… я готова была бы отдать жизнь за наше Дело – как готов и Эшли. Но… но, вероятно, в этих вопросах стоит полагаться на мужчин, поскольку они наделены большим умом.

– Подобного я еще никогда не слыхивала! – фыркнула миссис Мерривезер. – Придержите лошадей, дядя Питер, вы проскочили мой дом!

Дядя Питер, захваченный перепалкой за спиной, действительно проехал мимо нужного крыльца и теперь осадил лошадь, медленно подавая экипаж назад. Миссис Мерривезер величественно покинула карету, и ленты на её шляпке гневно трепетали.

– Вы еще горько об этом пожалеете, – бросила она напоследок.

Дядя Питер хлестнул вожжами, и экипаж покатил дальше.

– Молодые мисс совершенно позабыли о стыде, доводят мисс Питти до такого плачевного состояния, – укоризненно проворчал он себе под нос.

– Вовсе я не в таком уж и состоянии, – неожиданно возразила Питтипэт, хотя обычно куда меньшие треволнения доводили её до дурноты. – Мелли, дорогая, я сознаю, что ты решилась на это лишь ради меня, и, признаться откровенно, мне было даже лестно видеть, как кто-то осадил Долли. Она невыносимо любит всеми распоряжаться. Откуда в тебе только взялось столько смелости? Но всё же, как ты думаешь, стоило ли тебе так отзываться об Эшли?

– Но это ведь истинная правда, – промолвила Мелани и тихонько всхлипнула. – И мне вовсе не стыдно, что он придерживается таких взглядов. Он полагает эту войну великой ошибкой – и всё же готов сражаться и пасть на поле брани; а ведь это требует куда большего мужества, чем биться за то, во что веришь без тени сомнения.

– Пресвятая Дева, мисс Мелли, полно вам плакать на виду у всей Пичтри-стрит, – простонал дядя Питер, понукая лошадь. – Люди еще невесть что вообразят. Уж потерпите, пока не доберемся до дома.

Скарлетт не проронила ни слова. Она даже не сжала руку Мелани, которую та, ища опоры, доверчиво вложила в её ладонь. Она ведь читала послания Эшли лишь с одной целью – вновь и вновь находить подтверждения тому, что он предан ей одной. А теперь Мелани открыла совершенно иной смысл в тех строках, на которые Скарлетт прежде почти не обращала внимания. Само осознание того, что столь совершенный человек, как Эшли, может разделять убеждения такого неисправимого негодяя, как Ретт Батлер, повергло её в смятение. Она размышляла: «Оба они видят подлинную суть этой войны, но Эшли готов принять за неё смерть, а Ретт – нет. И, как мне кажется, это лишь доказывает, что Ретт попросту проницательнее».

На мгновение она даже устыдилась собственной мысли, сравнивающей Ретта и Эшли.

«Они оба прозревают одну и ту же неприглядную истину», – продолжала она свои раздумья, – «только Ретту доставляет удовольствие смотреть ей прямо в лицо и при этом злить окружающих своими речами, – а Эшли с трудом выносит эту правду».