Превыше всех благ, даже превыше радостей обильного стола, она ценила сплетни и могла часами толковать о чужих делах – неизменно добродушно и без тени злобы. Она обладала удивительной способностью путать имена, даты и места, нередко приписывая героям одной городской истории подвиги других, но это никого не смущало: никто не был столь наивен, чтобы полагаться на ее слова. Друзья и близкие по молчаливому уговору оберегали ее покой, не допуская до ее слуха ничего по-настоящему шокирующего или скандального – ее стародевичью чистоту хранили как святыню, видя в ней избалованного, укрытого от жизненных невзгод ребенка.
Во многом Мелани походила на свою тетушку. Ей были свойственны та же робость, те же внезапные вспышки румянца и та же скромность, однако при этом в ней жил и здравый смысл – «да, конечно, на свой лад», – невольно признавала в глубине души Скарлетт. Как и тетя Питти, Мелани несла на своем лице выражение ребенка, никогда не знавшего ничего, кроме простоты, доброты, правды и любви; ребенка, который никогда не сталкивался с жестокостью или злом и, встреть он их на своем пути, просто не сумел бы распознать. Именно потому, что она всегда пребывала в счастливом расположении духа, ей хотелось, чтобы и все окружающие были счастливы или хотя бы довольны собой. Ради этого она неизменно старалась разглядеть в каждом его лучшие стороны и обязательно находила доброе слово именно об этом. Не было среди слуг такого тупицы, в котором она не обнаружила бы хоть какого-нибудь искупающего достоинства – будь то преданность или добросердечие; не было среди девушек такой дурнушки или злой особы, в которой она не сумела бы подметить изящество фигуры или благородство характера; не нашлось бы мужчины настолько пустого или скучного, на которого она не смотрела бы сквозь призму его скрытых возможностей, а не серой действительности.
Благодаря этой особенности, исходившей искренне и без малейшего усилия из ее щедрого сердца, к ней тянулись буквально все: потому что кто устоит перед чарами человека, который находит в тебе те достоинства, о которых ты сам в себе даже не подозревал? У нее было больше подруг, чем у кого бы то ни было в городе, и друзей-мужчин тоже водилось немало, хотя настоящих поклонников было немного: Мелани явно не хватало той воли и того эгоизма, которые так помогают пленять мужские сердца.
То, что делала Мелани, в сущности, являлось именно тем, чему учили всех южных барышень: заставлять окружающих мужчин чувствовать себя непринужденно и быть довольными собой. Именно этот счастливый женский заговор делал южное общество таким приятным. Женщины знали: там, где мужчины довольны, не встречают возражений и могут спокойно пребывать в уверенности, что их самолюбие не будет уколото булавкой, – там и женщинам жить будет легко и приятно. И потому от колыбели до могилы женщины старались делать мужчин довольными собой, а те в ответ щедро платили за это галантностью и поклонением. В сущности, мужчины охотно отдавали дамам весь мир – за исключением ума, которого никак не желали за ними признавать.
Скарлетт пользовалась теми же чарами, что и Мелани, только делала это с холодным расчетом и мастерством, доведенным почти до совершенства. Разница между двумя девушками заключалась в том, что Мелани говорила ласковые и льстивые слова из искреннего желания доставить людям радость хотя бы на миг, а Скарлетт – исключительно ради достижения собственных целей.
От двух тех женщин, которых он любил больше всего, Чарльз не получил ни малейшей закалки и не узнал ничего ни о суровости жизни, ни о ее истинной реальности; дом, в котором он вырос, был мягким, словно птичье гнездо. По сравнению с Тарой это жилище казалось поразительно тихим и старомодным, и Скарлетт чувствовала, что ему просто вопиюще не хватает мужских запахов бренди, табака и макассарового масла, хриплых голосов и случайных крепких ругательств, присутствия ружей, бакенбард, седел, уздечек и собак под ногами. Ей не хватало звуков вечных перебранок, которые в Таре слышались постоянно, стоило Эллен только отвернуться: Мамушка бранилась с Порком, Роза и Тина ссорились между собой, она сама яростно пререкалась со Сьюлин, а Джеральд громогласно выкрикивал угрозы. Ничего удивительного, что Чарльз вырос таким размазней в обстановке подобного рода. Здесь никогда не случалось настоящего волнения, голоса не повышались, все мягко уступали чужому мнению, и, в конечном счете, верх всегда брал седой черный автократ на кухне. Скарлетт, надеявшаяся, что, вырвавшись из-под надзора Мамушки, получит больше свободы, с горечью убедилась: представления дяди Питера о том, что подобает даме, а тем более вдове мистера Чарльза, были даже строже, чем у ее старой няньки.
И всё же именно в этом доме Скарлетт вновь начала становиться самой собой, и не успела она в полной мере осознать это, как к ней возвращалась прежняя жизнерадостность. Ей было всего семнадцать, она обладала прекрасным здоровьем и неистощимой жизненной силой, а родственники Чарльза делали всё возможное, чтобы ей было хорошо. Если им и не удавалось добиться этого в полной мере, то вовсе не по их вине, ведь никто не мог вырвать из ее сердца ту боль, которая вспыхивала всякий раз, когда произносили имя Эшли. А Мелани произносила его так часто! Но Мелани и Питти без устали придумывали всё новые способы смягчить скорбь, под тяжестью которой, как им казалось, она медленно гибнет. Они отодвигали собственную печаль в сторону только для того, чтобы отвлечь гостью. Они хлопотали, следя за тем, чтобы она хорошо ела, вовремя ложилась отдыхать после обеда, ездила в экипаже на прогулки. Они не только без меры восхищались ею – ее живостью, фигурой, изящными руками и ногами, белой кожей, – но и повторяли всё это бесконечно, лаская, обнимая и целуя ее, чтобы лишний раз подчеркнуть свою безграничную любовь.
Сами ласки ее не радовали, но комплименты она принимала с нескрываемым наслаждением. В Таре ей никто никогда не говорил столько приятных вещей. Напротив, Мамушка всю жизнь только и делала, что старалась искоренить ее тщеславие. Маленький Уэйд перестал быть для нее обузой, потому что все население дома – как белое, так и черное, а вместе с ним и соседи, просто обожали его, и между всеми шла непрерывная борьба за право именно сегодня держать его на коленях. Особенно боготворила его Мелани. Даже в самые отчаянные минуты его крика Мелани находила его восхитительным и не уставала повторять это, приговаривая:
– Ах ты мой драгоценный, мой милый! Как жаль, что ты не мой!
Порой Скарлетт с трудом удавалось скрывать свои истинные чувства, потому что тетю Питти она по-прежнему считала глупейшей из старух, а ее путаные мысли и бесплотные томления раздражали ее до крайней степени. Мелани же она не любила всё сильнее – ревнивой нелюбовью, росшей с каждым днем; иной раз ей приходилось поспешно выходить из комнаты, когда Мелани, сияя от гордости, принималась говорить об Эшли или читать вслух его письма. Но, если не считать этого, жизнь текла настолько счастливо, насколько вообще могла течь при данных обстоятельствах. Атланта оказалась куда интереснее Саванны, Чарлстона и Тары, предлагая так много новых, странных, порожденных войной занятий, что у нее оставалось совсем мало времени на тягостные раздумья и уныние. Но иногда, когда она гасила свечу и зарывалась лицом в подушку, она всё-таки вздыхала и думала: «Если бы только Эшли не был женат! Если бы только мне не приходилось ходить в этот проклятый госпиталь! О, если бы у меня хотя бы были поклонники!»
Уход за ранеными она возненавидела с первого же дня, но отделаться от этой обязанности не могла: она числилась сразу в комитетах и миссис Мид, и миссис Мерривезер. Это означало четыре утра в неделю в душном, зловонном госпитале – с волосами, убранными под полотенце, и в тяжелом переднике от шеи до пят. Каждая замужняя женщина Атланты – и молодая, и старая – самоотверженно ухаживала за ранеными, и делала это с таким рвением, которое Скарлетт казалось почти фанатизмом. Все принимали как нечто само собой разумеющееся, что и она одержима тем же патриотическим жаром, и были бы несказанно поражены, узнай, сколь мало война ее занимает на самом деле. Кроме постоянной муки от мысли, что Эшли могут убить, война не интересовала ее ничуть, а госпитальная служба была для нее просто тем, от чего она не сумела вовремя отделаться.
