В этом городе с его узкими, грязными улицами, привольно раскинувшемся среди пологих красных холмов, было нечто волнующее, неотесанное и грубоватое – нечто такое, что находило живой отклик в ее собственной натуре, скрытой под тонким налетом благовоспитанности, который так старательно наводили Эллен и Мамушка. Скарлетт внезапно осознала, что именно здесь ее место, а вовсе не в чинных, безмолвных старых городах у ленивых желтых вод.
Дома вдоль дороги стали попадаться всё реже, и, выглянув из окна, Скарлетт увидела краснокирпичное здание под серой шиферной крышей. То был едва ли не последний дом на северной окраине; дальше дорога Пичтри сужалась и, петляя под сенью вековых деревьев, уходила в густую чащу леса. Аккуратная деревянная ограда была свежее выкрашена в белый цвет, а палисадник пестрел желтыми искрами последних в этом сезоне жонкилей. На крыльце замерли две женские фигуры в черном, а позади них возвышалась дородная смуглолицая негритянка, спрятавшая руки под фартук и широко улыбавшаяся, сверкая белоснежными зубами. Пухленькая мисс Питти нетерпеливо переминалась на своих крошечных ножках, прижав ладонь к пышной груди и тщетно пытаясь унять трепет сердца. Рядом с ней Скарлетт увидела Мелани – и с новым приливом неприязни поняла, что единственной ложкой дегтя в этой бочке меда Атланты станет именно эта хрупкая фигурка в траурном шелке, с буйными темными кудрями, уложенными теперь по-матронски строго, и с выражением бесконечной любви и радости на сердцевидном лице.
Когда обитатель Юга брал на себя труд уложить дорожный сундук и пуститься в путь за двадцать миль, визит редко длился меньше месяца, а чаще затягивался на куда более долгий срок. Южане ездили в гости тем же пылом, с каким принимали гостей у себя, и никого не удивляло, если родственники, нагрянувшие на Рождество, оставались в доме до самого июля. Случалось, что молодожены, начав традиционный объезд родни после свадьбы, задерживались в каком-нибудь гостеприимном поместье до появления на свет второго ребенка. Нередко престарелые дядья или тетки, заглянув на воскресный обед, оставались в семье на долгие годы – до тех самых пор, пока их не провожали в последний путь. Гости никогда не были в тягость: дома строились просторными, слуг было в избытке, а прокормить несколько лишних ртов в этом краю изобилия не составляло никакого труда. Путешествовали все – от новобрачных до молодых матерей, желавших показать младенцев родне; от выздоравливающих и осиротевших до юных девиц, которых родители стремились уберечь от безрассудного брака или, напротив, надеялись выгодно пристроить под присмотром столичных тетушек. Гости привносили в размеренный южный быт оживление и новизну, и двери перед ними всегда были распахнуты настежь.
Потому и Скарлетт, отправляясь в Атланту, не имела ни малейшего представления о том, как долго там пробудет. Окажись эта поездка столь же скучной, как вояж в Саванну или Чарлстон, она вернулась бы домой уже через месяц. Но стоило ей переступить порог, как тетя Питти и Мелани развернули целую кампанию, стремясь убедить ее остаться навсегда.
В ход шли любые доводы. Они уверяли, что любят ее и не мыслят жизни без нее. Твердили, что в огромном доме им одиноко и страшно по ночам, а ее отвага придает им сил. Убеждали, что ее красота и само присутствие облегчают их общую скорбь. Теперь, когда Чарльза не стало, ее место и место его сына – подле законной родни. В конце концов, согласно завещанию покойного мужа, ей теперь принадлежала половина этого самого дома. И, разумеется, Конфедерация остро нуждалась в каждой паре рук – для шитья, вязания, изготовления бинтов и заботы о раненых.
Дядя Чарльза, Генри Гамильтон, закоренелый холостяк, обитавший в отеле «Атланта» подле вокзала, также завел с ней серьезный разговор. Дядя Генри был невысоким, пузатым и вспыльчивым стариком с румяным лицом и гривой седых волос; он совершенно не выносил женских слабостей и манерности. Именно по этой причине он почти не общался со своей сестрой, мисс Питтипэт. Будучи полными противоположностями по складу характера с самого детства, они окончательно разошлись во взглядах, когда Генри возмутился тем, как сестра воспитала Чарльза, превратив, по его словам, сына солдата в сущего размазню.
Много лет назад он нанес ей столь глубокое оскорбление, что с тех пор мисс Питти поминала брата не иначе как благоговейным шепотом, с такой опаской, что незнакомец мог бы принять почтенного старого адвоката за закоренелого злодея. Причиной раздора послужило желание Питти изъять пятьсот долларов из своего капитала, которым распоряжался Генри, дабы вложить их в некую призрачную золотую жилу. Брат наотрез отказал ей, в сердцах бросив, что у нее ума не больше, чем у майского жука, и что его начинает подташнивать уже через пять минут общения с ней. С той поры она виделась с ним лишь по делу лишь раз в месяц, когда дядя Питер отвозил ее в контору за деньгами на хозяйство. После этих кратких свиданий Питти неизменно проводила остаток дня в постели, спасаясь слезами и нюхательной солью. Мелани и Чарльз не раз предлагали избавить ее от этого бремени, но Питти всякий раз упрямо поджимала свои по-детски пухлые губы и отказывалась. Генри – ее крест, и она обязана нести его до конца. Глядя на это, племянники могли лишь догадываться, что в глубине души тетушка находит тайное удовольствие в этом ежемесячном потрясении – единственном ярком событии в ее защищенной от всех бурь жизни.
Дядя Генри сразу проникся симпатией к Скарлетт, разглядев в ней, за всей шелухой девичьего кокетства, крупицы истинного здравомыслия. Как опекун наследства Чарльза, он открыл Скарлетт, что она теперь весьма состоятельная дама: муж оставил ей не только долю в доме тетушки, но и земли, и городскую недвижимость. Лавки и склады у железной дороги, входившие в наследство, с началом войны взлетели в цене троекратно. Именно тогда, знакомя ее с делами, дядя Генри и настоял на ее переезде в Атланту на постоянное жительство.
– Когда Уэйд Хэмптон возмужает, он станет богатым человеком, – рассуждал он. – С нынешним ростом Атланты через двадцать лет его состояние подорожает вдесятеро, и будет правильно, если мальчик вырастет там, где лежат его интересы, чтобы научиться править своим имуществом – да и наследством Питти и Мелани тоже. В его руках сойдется всё мужское имя Гамильтонов, ибо я не вечен.
Дядя Питер и вовсе принимал ее приезд как нечто само собой разумеющееся. Для него было немыслимо, чтобы единственный сын Чарльза воспитывался вдали от его неусыпного надзора. Скарлетт лишь загадочно улыбалась на все эти уговоры, не давая твердых обещаний: ей не хотелось связывать себя узами, пока она не поймет, по душе ли ей Атланта и постоянное соседство с родней мужа. Она понимала, что прежде придется склонить на свою сторону Джеральда и Эллен. К тому же стоило ей покинуть Тару, как ее захлестнула щемящая тоска по родным красным полям, нежной зелени хлопка и сладостному покою сумерек. Впервые она смутно ощутила правоту Джеральда: любовь к своей земле действительно была у нее в крови.
Пока же она изящно уходила от прямых ответов, постепенно вживаясь в быт краснокирпичного дома в тихом конце Пичтри-стрит. Живя бок о бок с близкими Чарльза, видя обстановку, в которой он рос, Скарлетт начала яснее понимать того юношу, что столь стремительно сделал ее женой, вдовой и матерью. Теперь было очевидно, почему он был так наивен и склонен к идеализму. Даже если в нем и дремали черты отца – сурового и вспыльчивого воина, – они были безжалостно стерты той изнеженной женской атмосферой, в которой протекало его детство. Он боготворил тетю Питти и был близок с Мелани так, как бывают близки лишь самые преданные братья, а найти женщин более мягких и оторванных от земных забот было невозможно.
Тетю Питтипэт шестьдесят лет назад нарекли Сарой Джейн Гамильтон, но с того самого дня, когда обожавший ее отец дал ей ласковое прозвище за ее легкую, семенящую походку, никто более не звал ее иначе. Годы, минувшие с того второго крещения, изменили ее до неузнаваемости, сделав это имя почти комичным. От той стремительной девочки остались лишь крохотные ступни, совершенно не соответствовавшие ее нынешнему весу, да привычка щебетать без умолку и без всякой цели. Теперь она была дородной, румяной, седовласой и вечно задыхалась из-за слишком тугого корсета. Крошечные ножки, которые она упрямо втискивала в тесные башмачки, не позволяли ей пройти и квартала. Сердце ее замирало от малейшего волнения, и Питти беззастенчиво пользовалась этим, лишаясь чувств по любому удобному поводу. Все знали, что ее обмороки – по большей части лишь дамская уловка, но любили ее слишком сильно, чтобы обличать во лжи. Ее баловали как дитя и не принимали всерьез – все, за исключением сурового брата Генри.
