Тут Пьер остановился и довольно долго думал. В результате с левой стороны появилась надпись: «Что само по себе выглядит несколько подозрительно». Надпись эта мало помогла делу, потому что дальше уже долго оставалась активной только правая колонка: «Они приехали около одиннадцати, даже ближе к половине двенадцатого, — это и есть примерное время убийства Цейского. Шарфик Елизаветы: ночью Ульяна Дунаева не могла уехать и вернуться, даже если не учитывать время. В Москву все трое вернулись утром, снова вместе».

Тут Пьер опять немного подумал и, растравляя рану, написал внизу большими буквами и жирным шрифтом: «Стопроцентное алиби!» Вот черт! Опять то же самое!

Надо было как-то утешиться, и он написал в левой колонке: «Череп. Зачем Дунаева купила еще одну черепаху, да еще тайком от подруг?»

Ответа на этот вопрос не было, не было даже никакого приемлемого предположения, и он окончательно заскучал. Цель, которую он себе поставил, садясь за компьютер, заключалась в следующем: принять постулат, что алиби Дунаевой — ложное, и найти доказательство. Пока эта цель казалась недостижимой.

Надо хорошенько вспомнить рассказ Серафимы о деталях того вечера и, если получится, посетить дом Ульяны! Может быть, удастся разобраться на месте. Он же помнит, что Серафима рассказывала про еще что-то двойное, по какому-то там еще поводу звучало слово «два» или «второй»... или то была Елизавета? Может, ему просто запомнились эти фарфоровые уродцы — Тит Кузьмич и Фрол Фомич, их-то как раз — два или, во всяком случае, было два?

Нет. Было что-то еще... Тоже связанное с животными, но только не Череп, и не Фантомас, и не пернатый попугай этот... Как там он говорит? «Пиастры!» Ну что ж, чаще всего дело именно в них и стремительно летящие века ничего не меняют. Что же они там еще говорили про какое-то животное? Черт, лошадиная фамилия!

Он встал и прокрался в прихожую, чтобы вытащить из своей сумки блокнот. Вот и записи, которые он вел в тот день на Лизаветиной кухне, наслаждаясь цыпленком по-пиратски. Никаких животных тут нет, даже Череп не записан. Видимо, он решил, что и так запомнит, слишком яркая деталь...

Вот! Что-то про яркую деталь... Ну конечно! Лизавета сказала, что цвел «гиппопотам», и Серафима пояснила, что он крайне редко зацветает второй раз в году, а они уже видели его цветущим в свой предыдущий приезд.

Он резко встал и забегал по комнате. «Реактивный нос» подсказывал — горячо, горячо! — но Пьер отмахивался. Что выжмешь из того факта, что в доме Ульяны Лунаевой зацвел во второй раз некий цветок — он забыл, как правильно назвала его Серафима, — который обычно цветет лишь один раз в году? Разве это может иметь отношение к алиби? Да еще к такому алиби! Он не сомневался, что убийство — по крайней мере, убийство Цейского — давно и тщательно планировалось, а значит, тщательно готовилось и алиби.

Цветок зацвел во второй раз, и появилась... вторая черепаха! А Фрол Фомич, напротив, остался один!

Пьер резко выпрямился. Не может быть!

Как могла такая мысль прийти ему в голову! Это уже слишком, надо надеяться, он не спятил, раскалывая это хитроумное алиби!

Но мысль возвращалась. Несколько мелких деталей прицепились к ней, подтверждая безумную догадку. Вот черт, поздно уже! Можно ли позвонить Серафиме в такое время? Она наверняка не спит. Какой у нее сейчас сон! И не так уж и поздно, в конце концов! Он плотнее прикрыл дверь и схватился за телефонную трубку, утешая себя тем, что если она легла спать, то, надо надеяться, отключила телефон.

— Да, — сразу же отозвалась Серафима.

— О! — обрадовался он. — Скажите, пожалуйста, Серафима, вы всегда ездили гулять, когда бывали в доме у Ульяны Павловны?

— Здравствуйте, Петр Кириллович, — спокойно ответила она.

— Здравствуйте, — спохватился Пьер. — Извините, я... Так вы всегда гуляли?

— Довольно часто, — ответила она, подумав.

— И ездили в разные места? А кто принимал решение, куда именно ехать?

— Никто не принимал. Мы просто садились в машину, и Улька везла нас либо на дубовую просеку, либо на поляну колокольчиков.

— И чем же она руководствовалась, делая выбор?

— Не знаю. По сезону, наверное... Лизка желуди собирать любит.

— А скажите, Тит Кузьмич давно разбился?

— Примерно с год назад, — поколебавшись, ответила Серафима.

— Примерно с год? То есть как раз тогда, когда ваша подруга построила новый дом?

— Ну да, кажется, Тит Кузьмич как раз и разбился при переезде, или что-то в этом роде. Мы очень его оплакивали.

— Скажите, а снотворное...

— Снотворного там уже нет, — перебила Серафима. — Когда мы ездили за Черепом, я хотела захватить его, потому что оно может и мне понадобиться, и Лизке. Но пузырек куда-то делся из шкафчика, может быть, Улька взяла его с собой.

— Нет, — не согласился Пьер. — Мне кажется, я знаю, где он. И, если мне не изменяет память, вы говорили, что Ульяна Павловна провела в душе примерно двадцать — двадцать пять минут?

— Примерно так, может быть, чуть больше. Она была в душе примерно столько же времени, сколько мы обе, вместе взятые.

— А утром, по дороге в Москву, вы спали?

— Ну да. Дремали. Обычно мы по дороге работали, но Лизка постанывала сзади на сиденье, да еще снотворное это действовало.

— Разве вы не могли поработать дома у Ульяны Павловны, у нее же, наверное, есть компьютер?

— Есть, но я стараюсь его не трогать, однажды важный файл куда-то потерялся и Улька страшно злилась... Потом он нашелся, но я с тех пор у нее в доме к компьютеру не притрагиваюсь. Себе дороже.

Эта новая, случайно всплывшая деталь так органично вписалась в догадку Пьера, что он даже вздрогнул. Ну ничего себе, думал маленький детектив, ну ничего себе! Вот это да!

— Все, Серафима, — сказал он вслух. — Я понял, каким образом госпожа Дунаева обеспечила себе алиби. Теперь я смогу доказать, что оно — ложное... или, по крайней мере, представить ситуацию достаточно убедительно.

— Правда? — как-то вяло отозвалась она.

— Вас это не интересует?

— Интересует, — ответила Серафима.

Пьер понял. Ее это интересует, но во вторую очередь. А в первую очередь ее интересует то, что ее старая любимая подруга оказалась убийцей, погубившей двух человек, а она и не подозревала об этом. Остальное интересно, но это детали.

— Спокойной ночи, Серафима, — мягко сказал он. — Завтра мне надо кое-что проверить... Что мне сейчас действительно нужно, так это... это... это следователь Муслим Тихачев из полиции! Но поскольку он недоступен, я буду ждать до завтра, а как только будет информация, сразу же вам позвоню. Передайте от меня привет Елизавете Александровне...

— Передам, — сухо отозвалась Серафима.

— Ищите, — возбужденно говорил Пьер наутро Муслиму. — Ищите как следует! Там должен быть дом, принадлежащий гражданину США... Кстати, это возможно? С точки зрения закона?

Муслим поднял на него глаза от лежащих перед ним на столе списков.

— Конечно, возможно. Иностранные граждане составляют примерно шесть процентов от всех покупателей недвижимости. Правда, это показатель для Москвы, а не для области.

— Неважно. Главное — он имеет право на покупку недвижимости в России.

— Имеет, безусловно имеет. Да, я думаю, вот он. Гражданин США, житель штата Коннектикут Мэтью Стивенсон.

Пьер выхватил бумагу из-под носа следователя.

— Думаю, это он, тот, кого ты ищешь, — продолжал Муслим. — Вот видишь, соседа зовут Парамонов Сергей Егорович. Вряд ли он — американец. С другой стороны соседствует некая Вирина Прасковья Алексеевна. Тоже маловероятно.

Пьер не слушал, он набирал номер телефона. Серафима не ответила, и он позвонил Елизавете.

— Елизавета Александровна, как звали друга вашей... Ульяны Павловны? Американца?

— Стивен, кажется. Мы с ним незнакомы.

Стивен... Мэтью Стивенсон. Вряд ли это совпадение.

— Спасибо. Все, Муслим! Хитроумная Дунаева попалась! — радостно сказал он, нажимая на кнопку отбоя. — Конечно, можно и нужно будет проверить, но в целом я все понял! Я ее перехитрил! Расколол!