— Еще не все. Знаешь, Сима, я думаю, что на вашей выставке что-то есть.

— В каком смысле?

— В прямом. Это из-за этого Уля...

— Понятно, — мрачно сказала я. — Ну что ж... Опять возвращаемся к рукописи?

— Да, наверное. Слишком уж много совпадений, понимаешь, Симочка... все должно упираться в эту рукопись.

— Это Ульяна, — сказала я медленно, — придумала провести эту выставку. Она стояла на своем, хотя это было связано с ббль-шими трудностями и расходами. Не стану тебя утомлять подробностями, ты просто поверь мне на слово. И как раз вчера я вспоминала, что, когда нам понадобились деньги на этапе предварительной подготовки, деньги эти нашлись невесть откуда. Ульяна делала все практически сама. Конечно, я помогала ей, но в основном это была ее работа. Именно она вела переговоры с хозяином этой самой рукописи, долгая переписка шла. И теперь, оглядываясь назад, я думаю, что рукопись не стоила таких усилий и затрат времени. Возможно, ты права. Возможно, дело было в том, что ей с самого начала отчаянно надо было заполучить эту рукопись, только я не знаю, зачем.

Лизавета слушала меня с широко раскрытыми глазами.

— Я вчера еще раз проверила бумаги. Владелец этой рукописи — профессор Бельчиков из Пскова. Насколько я помню суть дела — правда, очень смутно, — этот Бельчиков собирает разные предметы с утонувших кораблей. Не только рукописи.

— Позвоним ему? — заикнулась Лизка.

— Зачем? Я уже думала об этом. Позвоним — и что скажем? Через полтора месяца выставка закончится и он, очевидно, приедет сюда забрать свои экспонаты.

— Сима, — сказала Лизка. — Я не могу ждать полтора месяца. Я должна узнать, почему Улечка... Ульяна пошла на такое.

— Я тоже, но от него мы не узнаем ничего.

— Сима, а ты правда тогда ночью ничего не слышала? Она и правда не могла уехать тайком и...

— Никак не могла. Все, что я говорила этому Пьеру, — чистая правда. Не знаю, как это могло случиться, но знаю твердо: ночью Ульяна никуда не уезжала на своем джипе.

— Может быть, у нее была где-то припрятана другая машина? — безнадежно предположила Лизка.

— Она не успела бы. Тут какая-то хитрость, этот Безухов прав. Лизка, подумай. Вспомни, как мы ездили к Уле. Может быть, я ошибаюсь, может быть, в свете последних событий утрирую факты или неправильно оцениваю свои ощущения... Но в наших поездках к ней всегда было что-то странное. Она все время была как будто начеку. Что бы там ни произошло, в этом доме, она к этому давно и тщательно готовилась... мне это теперь ясно. Ну подумай сама. Разве мы не любили Ульяну? Очень любили. Но ездить к ней в этот ее новый дом...

— Правильно, — сразу же согласилась Лизка. — Я тоже про это думала и тоже боялась, что просто обманываю себя... Но что ты хочешь сказать? Может быть, это не ее дом?

— Как это? А чей же?

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, потом одновременно покачали головами. Нет, это был дом Ульянки.

— Там Фрол Фомич, — перечисляла я. — Там семейные фотографии, и наши студенческие тоже. Ты видела в спальне шкаф? Там полно Улькиных платьев, которые она носила еще до того, как окончательно перешла только на черно-белую гамму, мы с тобой их отлично знаем наперечет. Там — Череп...

— Даже два, — тихонько сказала Лизка.

— Даже два. Нет, это ее дом, тут сомневаться нечего. Мы же с тобой брали адрес из ее документов... Да и как она оставила бы нам ключи, если бы это был чужой дом?

— Правильно, правильно! — поддержала Лизавета. — Знаешь, по-моему, тут дело в Черепе... Вот угадаем, почему их два, — и все остальное само угадается.

Я не ответила, хотя была совершенно согласна. Каждый день, кормя черепах-молодоженов, я смотрела на них и думала о том же.

Глава восемнадцатая. Спасибо этому дому

Перед новым разговором с Серафимой надо было еще раз все хорошенько обдумать и разложить по полочкам. Пьер любил это делать, его вообще привлекали старомодные способы расследования. Записываешь то, что кажется тебе интересным или странным, валишь в одну кучу мелочи и самые важные факты, а там, глядишь, что-то и наклюнулось. Нельзя же явиться к Серафиме без какой-нибудь версии про запас, пусть и самой завалященькой.

Ситуация была, мягко говоря, непростая. Попробуй тут придумать версию! Ульяна Дунаева находилась всю ночь вместе с обеими своими подругами, по меньше мере в полутора-двух часах езды от места преступления — это доказано. Она совершила это преступление... это не доказано, но он уверен в этом, чует это своим реактивным носом, да к тому же у него практически есть признание самой убийцы. Она не стала бы уезжать, если бы была ни в чем не виновата.

Однако самым сильным доводом в пользу виновности Лунаевой Пьеру казалась та уверенность, с которой обе ее близкие подруги, отойдя от шока, согласились с его доводами. Они осознали, что Ульяна вполне способна на убийство, на ловкий обман; она может действовать быстро и тайком от всех, она непредсказуема.

Это ему легко обвинить ее в убийстве, он ее и не видел никогда, а им каково? Скорее всего, они подсознательно ощущали что-то... Он, впрочем, не психолог. Серафима помогла ей спастись от возмездия, наверняка при содействии и сочувствии Лизаветы... они любили Ульяну, и она их, скорее всего, тоже.

Поздно вечером, когда Фиалка, которой предстояли наутро важные переговоры, уже легла спать, Пьер уселся за компьютер и, немножко гордясь недавно обретенными знаниями, разделил страницу на две колонки. Он намеревался сегодня пойти по другому пути: в левой колонке записывать факты, а в правой — возражать самому себе.

Доводы в пользу виновности Ульяны Лунаевой начинались все с той же рукописи. Пьер быстро напечатал в левой части: «Только Ульяна или Серафима физически могли взять рукопись из запасника и подменить ее».

Против этого довода можно было возразить только одно, и Пьер записал справа: «Помимо Ульяны и Серафимы, это могла сделать, с некоторой натяжкой, Елизавета».

Через минуту под этой записью появилась другая: «Но это уже из области фантастики, к тому же надо учитывать и другие факторы, смотри ниже».

Дав самому себе такой совет, Пьер посмотрел ниже, но там ничего не было. Вновь напряженные размышления — с чего начать? — и левая колонка продолжилась: «Падение Ульяны Лунаевой, как подтверждают все свидетели, мог подстроить только один человек — она сама».

«Но нельзя считать полностью доказанным, что падение не было случайным», — возразила правая колонка. Теперь Пьер уже писал не останавливаясь.

«Ульяна занимается каратэ, имеет зеленый пояс, а значит, чисто физически могла легко совершить оба убийства. Важно». — «Само по себе это — не доказательство».

«Ульяна попросила Серафиму принести ей договор с бельгийским партнером. Это произошло как раз в тот момент, когда на выставке, в профилактических целях, отключали ненадолго сигнализацию. Серафима не могла понять, зачем этот договор ей понадобился. Скорее всего, Ульяна просто освобождала себе путь к рукописи, чтобы вернуть ее на место, и избавлялась от Серафимы». — «Теоретически возможно, что договор ей действительно был нужен».

«Ульяна видела, в каком именно плаще пришел Званцев, а Серафима — нет. Ульяна повела всех за собой и отделилась от остальных около лестницы, по которой можно было пройти в гардероб».

На это правой колонке ответить было нечего, и Пьер еще добавил: «С телефона Серафимы в интересующее нас время был звонок на телефон Ульяны Дунаевой, который, предположительно, находился в это время в кармане плаща убитого». — «Этого никто не доказал, но очень похоже на правду». Тут Пьер подумал и добавил: «Реактивный нос».

Выглядит убедительно? Он перечитал написанное. Да, не очень. Особенно если учесть, что дальше начинается алиби... Придется писать сразу же в правую колонку: «После открытия выставки все три подруги отправились к Ульяне, причем она сама на этом настояла. Ее дом находится в противоположной стороне от дома убитого Цей-ского...»