— Вы не знали о том, что у Ульяны Павловны не одна черепаха?

— Нет. Да у нее и не было второй, мы бы знали. Мы и эту-то купить ее еле уговорили.

— А больше там ничего не раздвоилось? Вы говорили, у этого... Фрола Фомича братец был?

— Фрол Фомич — на месте, один.

Пьер молчал. Что-то еще там было в двух экземплярах, в этом доме... имеет ли это какое-то значение?

— Я пьян, — сообщил он Глебу, распрощавшись с Серафимой. — И, наверное, здорово пьян, если раздвоение ежа кажется мне тем фактором, который поможет расколоть алиби Ульяны Дунаевой.

— Раздвоение ежа? — переспросил Глеб. — Ну все, каюк! Белая горячка!

— Не ежа, а черепахи, тьфу ты, я ошибся. Раздвоение черепахи.

— Какой черепахи?

— Черепа, — пояснил Пьер, полагая, что это — ответ.

— Петруха! Ты спятил?

Пьер объяснил ситуацию.

— И что? Черепахи, по-твоему, на дело с ней ходили? Одну она брала с собой, а другая в кустах жертву выслеживала?

— Нет. Но что-то тут есть, причем это что-то уже приходило мне в голову, но я так и не смог понять...

— Ясно, — сказал Глеб. — Недаром ведь говорят, что таблица химических элементов приснилась сначала не Менделееву, а Пушкину, но тот ни хрена не понял.

Пьер расхохотался и вдруг как-то разом протрезвел.

— Да нет же! — сказал он. — Я серьезно! Они мне показали уродливого такого карлика... фигурка, стоит на камине. Страшен, как смертный грех. Сказали, что их было два, один разбился, остался второй. Тут у меня что-то зашевелилось в мозгах, но так в мысль и не оформилось.

— А черепаха тут при чем?

— Понятия не имею. Наверное, мне надо съездить в этот дом и посмотреть, как ты думаешь? Если, конечно, Серафима соизволит взять меня с собой. Ведь никакого права посещать жилище Ульяны Дунаевой я не имею.

— Послушай моего совета, не трогай ее пока, — сказал Глеб. — Не так-то легко привыкнуть к мысли, что твоя лучшая подруга, которая находилась рядом с тобой много лет, на самом деле... не то, что ты думала. Дай ей прийти в себя.

— Хорошо, что их двое, — заметил Пьер. — Елизавета Александровна ей поможет, они утешат и поддержат друг друга. Конечно, я выжду, но недолго, мне ж работать надо. Хохолок не дремлет, да и сам я собой недоволен. Как я мог, как мог не предвидеть такого развития событий? Это же и дураку ясно! И ведь у меня не было никаких сомнений, что обе они в любом случае будут на стороне Ульяны Лунаевой, а не на моей, как бы все ни обернулось.

— Теперь они будут на твоей стороне, — утешил Глеб. — Она — в безопасности, а им наверняка хочется узнать, в чем тут дело. Без тебя они разве разберутся?

— Где там! — вздохнул Пьер. — У меня и у самого-то не слишком хорошо получается.

Я плохо помню первые наши дни без Ульянки. Единственным ярким пятном в этих воспоминаниях стал наш приезд в ее дом и находка второй черепахи. Это было так неожиданно и странно, что просто не могло выпасть из памяти.

Только теперь я по-настоящему оценила Ульяну — когда пришлось работать без нее. Я вполне справлялась с делами, но ведь выставка уже организована, все налажено, дело идет как бы само собой — и то мне очень трудно! А что же будет, когда я начну организовывать следующую выставку? И начну ли? Что я буду делать без Ульяны?

— Тебе тяжело не потому, что ты хуже нее работаешь, — утешала меня Лизка. — Просто ты переживаешь. Меня вообще скоро уволят, я совсем ничего делать не могу, сижу на работе сиднем и что-то там ковыряю. Пользы от меня сейчас — полный ноль.

Никаких телефонных звонков, кроме деловых, не было. Мы старались не думать о том, что Улечка может нам позвонить, и даже между собой не говорили о такой возможности. Но может быть, позвонит ее мама, или какая-нибудь подруга, или ее сердечный друг? Она же жила не в вакууме, много людей должны спохватиться и начать ее разыскивать!

Но никто не звонил. Мы попробовали сами позвонить хотя бы ее маме, но телефон московской квартиры не отвечал. По нашей просьбе Лялич съездил туда и узнал, что Лунаева Ольга Ивановна, мама Ульки, заперла квартиру и уехала куда-то за границу примерно полтора месяца назад. Соседям она объяснила, что ее туда перевозит дочь; возможно, через какое-то время она вернется, чтобы продать свою квартиру. Дочери, мол, эта квартира — без надобности, потому что она построила себе дом под Москвой.

Я задумалась. Меня это и раньше интересовало. Откуда у Ульки такие деньги? Маму отправить жить за границу, построить дом... Когда она начала строиться, мы с Лизкой спрашивали ее об этом. Даже интимные финансовые вопросы в нашей тесной компании не были под запретом — прямым или молчаливым.

Улька тогда нахмурилась и сказала, что ей поможет деньгами ее друг, живущий в другой стране и обладающий достаточными средствами. Возможно, когда-нибудь они будут жить в этом доме вместе, так что он не против.

— Ах друг! — отозвалась Лизка, и мы замолчали. — Как его зовут, кстати?

Ульяна помолчала:

— Стивен.

Ни я, ни Лизавета не поверили ей тогда. Чтобы Ульяна согласилась купить себе что-то на деньги мужчины? Невозможно. Но мы решили, что у нее, стало быть, есть другие источники средств, возможно, она где-то еще подрабатывает, прокручивает какой-то бизнес, а нам не хочет рассказывать об этом. Что ж, лишь бы не что-то опасное, криминальное.

Я даже порасспрашивала людей, которые в этом разбираются, и по их словам получалось, что деньги требовались не такие уж и огромные. Во-первых, от Москвы довольно далеко и далеко от основных трасс; во-вторых, купить участок и построить стоит всегда дешевле, чем приобрести готовый дом. Я и успокоилась; в конце концов, мы неплохо зарабатывали, какие-то деньги у Ульки были, так что... да и не мое это дело.

Новую загадку задали мне документы, с которыми я работала на выставке. Чем дольше я возилась с ними, тем сильнее крепло во мне убеждение, что Улька знала заранее, что ей придется оставить меня и я вынуждена буду с этим всем разбираться. В отдельном большом конверте из оранжевого пластика я нашла документы по следующей выставке, которую Улька собиралась проводить в августе; выставка эта получила название «Ароматы времени» и должна была представлять все, что связано с духами. Интересно страшно! Я посмотрела Улькины наметки — флаконы такие и сякие, растения, из которых добывают пахучие вещества, переписка с музеем парфюмерии в Ницце, переписка с Норвегией... я даже не знала, что Норвегия — один из самых известных в мире производителей ароматических веществ. Предполагаемая распродажа редкостных духов, туалетной воды, одеколонов. Душистые кремы и так далее.

Документы и записи были составлены так, словно человек, для которого они подготовлены, ничего в организации выставок не смыслит. Все было разжевано, как для маленького ребенка, крупно выписаны телефоны и адреса людей, с которыми следовало вести переговоры. Где она собиралась эту выставку проводить? Я стала шарить в бумагах, но не нашла ни предварительного договора на аренду помещения, ни хотя бы информации о стоимости предполагаемого выставочного зала и его местоположении. Странно, обычно же мы с этого начинали.

— Она собиралась купить выставочный зал, — напомнила Лизка. Я теперь ее во все посвящала, потому что одной мне было не справиться.

— Это так быстро не делается, — неуверенно возразила я.

— Почему не делается? Да и что ты разумеешь под «быстро», до августа еще чуть ли не год.

— Лизонька, я теперь почти не сомневаюсь: она собиралась оставить нас так или иначе. Только, наверное, хотела дождаться чего-то или кого-то... Если бы не Тереза, если бы не рукопись...

— Да, она наверняка была уверена, что ее никто не заподозрит, не с чего.

— Так, может, она и не виновата! — воскликнула я.

— Оставь, Сима, не надо.

— Значит, ты не сомневаешься...

— Нет. Теперь вообще не сомневаюсь.

— Ты только не плачь, Лизка! — попросила я. — Что мы теперь плакать-то будем? Мы сделали, что могли...