Правильно, лучше быстрее. Разобраться во всем и либо убедиться, что сыщик ошибся, либо пережить то, что ниспослано. Он был уверен, что и Серафима тоже так считает.

— Боже мой, Елизавета Александровна! — произнес Пьер вместо приветствия, войдя в квартиру. — Это что же у вас такое в духовке?

По квартире разливался волшебный запах выпечки.

— Пирожки с сердцем, — ответила Лизавета. — Вот тапочки, пожалуйста.

Пьер стащил курточку и снял ботинки. Явился Фантомас, милостиво ответил на приветствие и остановился рядом, терпеливо ожидая, пока у гостя дойдет до него очередь.

— Пошли, — сказал Пьер и подхватил кота на руки. Тот молча прикрыл глаза и хитро извернул голову, снова подставляя шейку.

Серафима сидела в кухне около стола и молча смотрела в свою тарелку. У нее был такой расстроенный вид, что Пьер и сам тут же окончательно расстроился.

— Давайте начнем сразу. — Она даже не поздоровалась. — Вот вы сказали, что обвиняете Ульяну, не видев ее... Лизавете я все уже рассказала. Какие у вас основания?

Пьер глубоко вздохнул и рассказал все с самого начала, умолчав только о некоторых деталях сугубо частного характера, связанных с Цейским и его пресловутым завещанием. Фактически он повторил все то, что говорил несколько часов назад Глебу, хотя и считал нужным смягчать некоторые свои выражения.

Серафима и Ульяна молчали. Они впервые слышали всю историю целиком, и она произвела на них сильное впечатление, хотя — Пьер это чувствовал — пока не поколебала ни на йоту их уверенности в Ульяне Дунаевой. Закончил он мелодраматической фразой:

— Готовы ли вы помочь мне?

Лизавета встала^ быстро вытащила из духовки поднос с начавшими уже пригорать маленькими пирожками. Потрясающий запах сразу же резко усилился, но никто из троих собеседников даже не взглянул на выпечку.

— Мы готовы помочь, — медленно ответила Серафима. — А как вы видите нашу помощь?

— Больше всего меня интересует алиби.

— И нас тоже, — поддержала Серафима, слегка расслабляясь. — Видите ли, тут у нас положение разное. Вы знаете с наших слов, что Ульянка никак не могла убить вашего второго клиента, а мы-то знаем это не с чьих-то слов. Мы были рядом с ней сами.

Пьер отметил, что они не пытаются объяснять ему, что их дорогая Ульяна не могла совершить два убийства. Они больше давят на алиби. Это почему же, интересно было бы узнать? Считают это более надежным или...

— Скажите, — спросил он напрямик, — а как вы думаете: ваша подруга в принципе способна на убийство?

Обе молодые женщины, как по команде, отвели глаза в сторону, стараясь не смотреть друг на друга.

— Я думаю, — отважилась первой Лизавета, — что все мы способны на убийство. Никогда особенно не интересовалась детективами и прочим, но... я уверена, что больше половины тех, кого посадили в тюрьму за убийство, и не чаяли, что совершат его.

— Тут вы правы, — согласился Пьер.

— И я способна на убийство, и Симочка, — продолжала хозяйка дома. — И вы тоже. Но раз задан такой вопрос, а мы договорились об откровенном разговоре, я готова признать, что Ульяна — особа решительная и жесткая. То есть если принять постулат о всеобщей способности к убийству, она пойдет в первых рядах. Это правда.

Серафима смотрела на подругу во все глаза. Пьер тоже слегка удивился, но не подал виду.

— К тому же, — продолжала Лизавета, — вы так и не объяснили — зачем.

— Что — зачем?

— Зачем было Ульяне убивать этих двух?

— Этого я пока не знаю. Не знаю, почему она убила и как именно. Но убежден, что это сделала она.

Серафима встала, прошлась по кухне, взяла с подноса пирожок, понюхала его и положила обратно.

— Это все прекрасно, — сказала она горько. — Так эффектно звучит! Я хочу сказать, что все эти разговоры о сыщицком чутье и красивые рассуждения об Улечкином мобильном телефоне, только предположение, между прочим, пусть и прекрасно придуманное, пусть похожее на правду. Да только Улька была с нами, причем сама на этом настояла. Мы вместе уехали с выставки примерно в десятом часу вечера, поехали к ней и не расставались до самого утра.

— Вообще не расставались? — приступил к деталям Пьер.

— Нет.

— Давайте пройдем по порядку, — предложил маленький сыщик.

Ему очень хотелось поскорее приступить к работе по выявлению деталей. Сомнений в личности убийцы почти не оставалось, дело было за малым — за доказательствами. Ей зачем-то нужна была рукопись... почему-то она не могла просто посмотреть на нее и вытащила из витрины, а Званцев заметил... кто шляпку спер — тот и тетку пришил.

По дороге сюда он думал еще и о том, что если убийство Званцева было спонтанным, то Цейского наверняка убили продуманно и преднамеренно. К этому давно готовились, ждали... Чего? Получения наследства? Нет, непохоже. Скорее, ждали, пока откроется замечательная выставка «Сокровища затонувших кораблей» и появится некая старинная рукопись с перечнем химических элементов... К этому давно и тщательно готовились, Цейский был приговорен, а убийце требовалось алиби: хорошее, крепкое, настоящее алиби, подготовкой которого он и занимался, может быть, долгие месяцы. Как он был глуп, сказав Липочке, что по части алиби ничего нового уже больше не придумают, ерунда какая, вот и сглазил!

— Скажите, вы уверены, что она не могла ночью потихоньку уехать? — спросил он, хотя отлично знал, что дело не в этом, все не так просто.

— Нет, Петр Кириллович, не могла.

— Зовите меня Пьер, — еще раз уныло предложил маленький сыщик.

— Пока вы нападаете на Ульяну, независимо от того права она или виновата, — почти рявкнула Серафима, — вы для меня Петр Кириллович! Она не могла уехать тайком от нас! Даже несмотря на то, что мы спали под действием снотворного!

— Снотворного?

— И сама Улька, кстати, тоже, — вставила Лизавета. — Она проглотила его на наших глазах.

— Да и время не совпадает, — заторопился Пьер, которому очень не понравилось, как вдруг изменился градус в комнате.

— Время тут ни при чем. Даже если бы оно совпадало — это ничего не дало бы вам, уважаемый Петр Кириллович. Сейчас я объясню. Видите ли, Лизка плохо переносит езду в машине в качестве пассажира. Я ее почти вытащила с сиденья, и ее шарфик зацепился одним своим концом за зеркальце заднего вида, а другим — за ветку. Там большой сиреневый куст растет. Ульяна не могла этого видеть, она вышла со стороны водителя, но я-то видела прекрасно. Так вот: когда мы утром садились в машину, чтобы вернуться в Москву, шарфик был на месте. Весь мокрый от росы и мятый, но он был на месте, я его отцепила и бросила в машину. Сама. Лично.

Пьер молчал, переваривая это новое сообщение. Вопрос верить или не верить Серафиме у него даже не стоял, он знал, что она говорит правду.

— И что же это за шарфик был? — попытался он выиграть время.

— Шифоновый, легкий. Темно-сиреневого цвета. Невозможно даже предположить, что Улька его обратно к зеркальцу прицепила, потому что она его просто не видела. Она была с другой стороны машины и уже ушла в дом, когда я Лизавету выводила, а если бы она ночью вздумала куда-то ехать, то просто не увидела бы его в темноте — тем более, опять же, с другой стороны джипа. Вы же не думаете, что она, уезжая тайком, включила дальний свет и вообще полную иллюминацию?

Пьер так не думал. Шифоновый, легкий, эфемерный шарфик грозил разрушить любовно созданный им карточный домик, и так стоявший на очень зыбком песке.

— Ну хорошо, — сказал он. — Понятно. А чем вы занимались в доме у Ульяны Павловны?

— Ничем, — кратко ответила Лизавета.

— Кормили Черепа, ужинали, принимали душ, отдыхали, — перечислила Серафима.

— А если подробнее?

Выглядеть занудой не хотелось, но это был единственный путь к истине. Выслушать в деталях рассказ о том вечере и понять, как Ульяна Лунаева умудрилась быть сразу в двух местах. Не сможет — грош ему цена. Уверенность его в виновности Лунаевой непонятным образом крепла... Да и подруги ее тоже... «Пока вы нападаете на Ульяну, независимо от того права она или виновата, вы для меня Петр Кириллович...»