— Мы вдвоем будем рассказывать, — заявила Лизавета. — Одна что-то забыла — другая помнит. И наоборот. Я в дороге вообще ничего не помню, знаете ли.

— Я тоже полдороги проспала, может, меньше, — заметила Серафима.

— А сначала начать нельзя? С того момента, как уехали с выставки?

— Можно. Мы поехали ко мне домой, потому что я не могла оставить кошку голодной. Маня должна есть, даже если совершаются убийства, а Лялич остался ночевать на посту. Я поднялась наверх...

— Одна?

— Да. Девочки сидели и ждали меня в машине.

— Ульяна никуда не отлучалась, — категорически заявила Лизавета, и Пьер с трудом сдержал улыбку.

— Потом я села в машину и мы поехали. Улька сказала, что знает, как объехать пробки.

— А почему вы ехали на одной машине? — спросил Пьер.

— А зачем две гонять? — слегка удивилась Серафима. — Мы к Ульке всегда так ездили. Да я сама бы и не доехала, никак не соберусь купить навигатор, а у меня топографический кретинизм... На чем нам еще ехать? На Лизкиной? Но Ульке машина нужна на другой день в городе.

— А разве нельзя было оставить машину Ульяны Павловны на стоянке около выставки?

— И уехать на Лизкиной? Но Гоше же тоже нужна была машина — домой добраться... Говорю же — всегда к ней так ездили. Лизонька лежала сзади и стонала, а меня Улька заставила прочесть ей вслух первые цифры...

— Цифры? Какие цифры?

— Открытие-то состоялось, ее интересовали результаты первого дня работы выставки.

— Железная леди, — пробормотал Пьер. Она убила обоих мужчин или кто-то другой — все равно у нее не нервы, а стальные канаты.

— Да, я тоже так подумала, но Уля всегда была такой. Мы не удивились.

— Нисколько не удивились, — подтвердила Лизавета. — Может, отчасти — это по инерции. Мы когда ездили, она всегда заставляла Симочку вслух какие-то там сводки читать. Раздражало ужасно, мне и так плохо, а тут еще эти цифры, цифры, цифры... как по башке молотком. Но с Улькой — не поспоришь.

— Почему? — спросил Пьер.

— Что?

— Почему с ней не поспоришь?

— Не знаю, — растерялась Лизавета. Серафима молчала. — Мы не спорили с ней, у нас как-то изначально было принято, что Улька все правильно говорит, она у нас всегда была чем-то вроде последней инстанции. Да если бы не она, мы бы Терезе ни одного зачета нормально не сдали...

— Хорошо, Елизавета Александровна, понятно, продолжайте, — сказал Пьер. Он знал такую модель взаимоотношений в группе, она основана на добровольном подчинении одних членов коллектива другим или другому.

Но продолжила рассказ Серафима:

— Я быстро устала, потому что в машине было темно, строчки перед глазами скачут. Сказала Улечке, что посплю, она меня пледом накрыла...

Она помолчала немного, точно эта бытовая деталь должна была показаться Пьеру очень значительной и снять с ее подруги всякие подозрения.

— Проснулась оттого, что двери захлопали: Улька вышла из машины, пошла ворота открыть, чтобы въехать в дом. Я Лизоньку вытащила и повела в дом... Вот тут-то шарфик и зацепился, я его оставила на месте...

— И Уля предупредила, чтобы не наступили на Черепа, — подхватила Лизавета. — Да, точно, она сказала: «Осторожно ходите по дому: Череп». Мы его нашли в зимнем саду, он был в хорошем настроении.

— В каком смысле? — удивился Пьер.

— Ну в обычном, — туманно пояснила Лизавета. — Мы его называем «человек настроения», он то радуется нам и вообще общается, то забьется куда-то и сидит один, попробуй его тронь. В общем, совсем как люди. Мы его на террасе нашли, «зимний сад» называется. Там еще гиппопотам зацвел.

— Гиппопотам? Какой гиппопотам?

Ты сам хотел побольше ярких деталей, сказал себе Пьер. Вот они и стараются. Череп и цветущий гиппопотам в зимнем саду загородного дома. Трудновато будет придумать деталь поярче.

Однако Серафима быстро приземлила его фантазии.

— Гиппеаструм, — объяснила она. — Цветок такой. Он и в самом деле у Ульяны зацвел второй раз в этом году, чего практически никогда не бывает. Очень редко...

— Роскошный такой бутон, — пояснила Лиза. — Улька принесла травы и покормила Черепа...

— Откуда?

— Со двора, наверное. Да перестаньте вы, ее не было не больше минуты! — прикрикнула Серафима.

Она все сильнее нервничала, уже почти не держала себя в руках, и Пьер видел, как она с каждой минутой больше и больше проникается верой в виновность Ульяны Дунаевой.

— Понял, — кивнул Пьер.

— А потом Улька предложила нам поговорить завтра, и вотчестное слово — ничего подозрительного в этом ire было. Откровенно говоря, вид у нас был неважный, и настроение тоже. Хотя мы, в общем, ехали к ней именно для того, чтобы поговорить. Улька выпила снотворное и нам дала...

— Поподробнее про снотворное можно? — попросил Пьер.

— Она открыла шкафчик на стене большой гостиной, — принялась демонстративно чеканить слова Серафима, — достала оттуда маленькую бутылочку. Флакон такой, знаете, куда лекарства кладут? Беленький такой? Открыла крышку, перевернула бутылочку, и у нее на ладони оказалось несколько таблеток. Она взяла одну и сунула в рот, а потом предложила и нам. Сказала, что это особое снотворное, ей его привезли из-за границы специально...

— Из Израиля, — уточнила Лизавета.

— Мы тоже взяли по таблетке. Нервы совсем расходились.

Это был первый звоночек, первое, очень слабое звено той цепочки, потянув за которую Пьер надеялся разоблачить хитроумную Ульяну Лунаеву. То есть звеном это, может, и нельзя было назвать, одни догадки, но все же довод в пользу его теории, что алиби было подстроено. Ну кто, в самом деле, хранит снотворное в шкафчике в большой гостиной? Снотворное держат в спальне или в ванной, на худой конец — на кухне... А тут оно вдруг оказалось так кстати, это снотворное!

— И она проглотила таблетку?

— Проглотила, мы обе совсем рядом сидели, сами видели.

— Ну хорошо, а потом?

— Я предложила пойти погулять, — сказала Лизавета.

— Погулять? — изумился Пьер.

— Ну конечно, не тогда же, а с утра. Только девочки не любят утром гулять, это я одна такая чокнутая, а Улька — та и вообще не любит.

— А где же там гулять? — спросил Пьер.

— Негде, но мы садились в машину и ехали минут пять-десять... на поляну колокольчиков или на дубовую просеку. Нашли там такие места для прогулок, машину оставляли на дороге ненадолго.

— И вы пошли гулять? Утром?

— Нет, конечно. Снотворное все-таки действовало, еле поднялись. Кофе попили — и в Москву.

— Подождите, не перескакивайте. Вы выпили снотворное и...

— И поставили пиццу в микроволновку, — раздраженно сказала Серафима. — Поели. Выпили ликера. Не чокаясь, — поминали Тита Кузьмича.

— Какого Тита Кузьмича? — растерялся Пьер. Еще одно убийство?

Серафима кратко рассказала, как Тит Кузьмич и Фрол Фомич были куплены в пику Терезе и как Тит Кузьмич безвременно погиб, остался только Фрол Фомич.

— С тех пор мы его близнеца всегда поминаем, как положено поминать покойника, — пояснила она. — Что-то вроде традиции.

Пьер молчал. Какая-то мыслишка закопошилась у него в голове, но где-то так глубоко, что он так и не смог ее вытащить. Близнецы-братья...

— Потом мы отправились в душ — и спать, — завершила рассказ Лизавета.

— Э-э-э... вы меня извините... в душ пошли все вместе? — спросил Пьер, ежась от неловкости. Строить из себя лейтенанта Коломбо оказалось гораздо труднее, чем он предполагал.

— Нет, конечно, — поморщилась Серафима. — Улька на наших глазах открыла дверь душевой кабинки внизу и вошла туда, а нам предоставила удобную ванную комнату на втором этаже. Лизонька пошла первая, она любит поплескаться, а потом — я...

— Что вы имеете в виду под «любит поплескаться»?

— Может быть, пятнадцать минут она в ванной была, максимум двадцать. Потом я пошла, тоже минут на пять-десять. Пока ждала Лизку, внизу все время вода текла в душе, я специально не прислушивалась, но слышала.

— А после этого вы видели Ульяну Павловну?