Старик хотел что-то добавить, но, видимо, передумал, только угол рта насмешливо дернулся.

— Держи, — он сунул в руку Сене серебряный рубль с профилем Николая II. — Отнесешь в скупку, на первое время вам хватит, а там — крутись как знаешь. Ну, я пошел...

Он повернулся и легко, совсем не по-стариковски, зашагал к воротам.

— Эй, дед, — крикнул ему вслед Чобот. — Как тебя звать-то?

— Дядя Николай... — старик полуобернулся на ходу, махнул Сене рукой и исчез за поворотом аллеи...

...В скупку Сеня не пошел, а отправился прямиком к своему соседу, Ивану Тимофеевичу. Сеня знал, что Иван Тимофеевич любительски занимается нумизматикой, а главное — у него была лучшая в Ленске ветеринарная клиника. Его одного в городе называли Айболитом.

Иван Тимофеевич осмотрел котенка, а заодно и Сенины пальцы.

— Тебе, Семен, повезло — ни одного перелома. Недели через две можно снова гармонику брать. А вот котенку... — он помолчал, — не повезло совсем. Пневмония у него. И сильное истощение. Вряд ли выживет...

Чобот молча положил перед Айболитом серебряного «Николашу». Доктор пожал плечами:

— Дело твое, я тебя предупредил.

Он повертел монету в руках, что-то прикидывая, и спрятал ее в карман рубашки.

— Значит, так, Семен. Монета плохого качества — сильно потертая, и редкостью не является. Посему: тебе — ужин и мазь для пальцев. А котенку — экстренная медицинская помощь. Дальше смотри сам. Идет?

— Нет, — Сеня качнул головой. — Еще в избе у меня прибраться. Сам я пока не могу...

Иван Тимофеевич удивленно посмотрел на Чобота, но спорить не стал.

— Хорошо, — спокойно сказал он. — Завтра утром я пришлю людей. Выскоблят твою берлогу. А котенка пока оставь.

— Его Парисом зовут, — Сеня натянул «донжуанку» и пошел к выходу.

— Семен, — окликнул его доктор, — «Николашу»-то где взял?

— Выменял, — не оборачиваясь, буркнул Чобот и плечом толкнул дверь...

Иван Тимофеевич слово сдержал. Едва рассвело, в Сениной комнате, словно из воздуха, возникли двое крепких парней. Осмотревшись, они без церемоний выставили Чобота на улицу, наказав раньше вечера не возвращаться.

Слегка обиженный таким обращением, Сеня вышел за ворота. Вставало солнце, легкий морозец покалывал щеки, блестел снег, шуршала о голубые закраины Сулица.

— Скоро встанет, — пробормотал Сеня и спросил, неизвестно к кому обращаясь: — Где бы деньжатами разжиться? Подохнем ведь с Париской...

Он постоял еще немного и решил идти на вокзал. «Раз играть не могу — буду петь, — решил он. — Может, кто на свадьбу позовет, гостей развлекать».

Сеня вытянул из кармана варежки и увидел, как что-то блестящее упало к его ногам. Чобот, кряхтя, нагнулся, поднял облепленный снегом плоский металлический кругляш, положил на ладонь, обтер варежкой — и не поверил собственным глазам: на солнце весело блестел вчерашний серебряный рубль! Именно вчерашний — потертый, со сбитым в двух местах гуртом и длинной царапиной на бороде императора.

Сеня похолодел. «Как же так? Иван Тимофеевич при мне «Николашу» в карман рубашки убрал, да еще пуговку застегнул. И до двери он меня не провожал. Значит, вернуть незаметно монету он мне не мог. Дайс чего бы? Как же тогда «Николаша» у меня оказался? И что же мне теперь делать? Вернуть монету доктору? Нельзя. Подумает, что украл, и не будет лечить Париса... А, была не была!» — Сеня вытер варежкой вспотевшее лицо, спрятал монету в карман джинсов, застегнул молнию.

— Бывает же такое, — бормотал он, шагая по сверкающей, еще не проснувшейся улице.

Несмотря на ранний час, рынок, как всегда, звенел пестрой разноголосицей. Чобот потоптался немного, облизываясь и глотая слюни, между прилавками со снедью, а потом незаметно, как бы ненароком, вырулил в Театральный ряд, где торговали книгами, картинами, филателистическими марками и прочим «особым» товаром. Пинцета, который держал монетный отдел, Сеня увидел издалека, но подошел к нему не сразу, потолкавшись для виду возле филателистов и громко обозвав незнакомого толстого мужика «волком» и «жидомором».

Пинцет был в хорошем расположении духа.

— Ты чего это, Чобот, с утра пораньше раздухарился, — широко улыбнулся он, сверкнув новенькой золотой коронкой. — Продаешь чего иль покупаешь? — с издевкой спросил он. Вокруг засмеялись.

— Продаю, — сквозь зубы процедил Сеня и небрежно бросил на прилавок «Николашу».

Пинцет внимательно, уже без улыбки, по-деловому рассмотрел монету.

— Качество — дрянь, — заключил он. — Максимум — сто пятьдесят. И то по знакомству, — добавил он, не выпуская, однако, «Николашу» из рук.

— Двести, — твердо сказал Сеня. — Я не торгуюсь, — и посмотрел в глаза Пинцету.

Пинцет поправил очки, погладил пальцами тоненькую ниточку усов и неожиданно улыбнулся.

— Черт с тобой. Будь по-твоему, — он положил перед Чоботом две сотенные бумажки. — Да проваливай поживее, пока я не передумал.

...Избу свою Сеня не узнал. Чистые окошки в обрамлении новеньких занавесок мягко лучились вечерним малиновым светом. Сияла на полке посуда, диван был застелен пушистым клетчатым покрывалом. А по еще чуть влажному полу бежали два стареньких, но опрятных половичка. И было очень тепло...

Сеня стоял на пороге, прижимая к животу пакет с продуктами, не в силах шагнуть ни вперед, ни назад. В этом состоянии полного остолбенения и застал Чобота Иван Тимофеевич. Он вынул из рук Сени пакет, поставил его в комнате на стул и повел Сеню вон, за ворота. Чобот не сопротивлялся.

— Мы баню истопили, — говорил доктор, — не выпуская Сениного локтя. — А постельное твое ребята мои сожгли, уж не обессудь. Марья Петровна из своих запасов тебе кое-что выделила, мы в шкаф пока убрали.

— У меня нет денег, — бесцветным голосом, словно робот, сказал Сеня. — Только котенку на лекарство.

— Да не надо ничего, — махнул рукой Айболит. — Я тебе сейчас самое интересное покажу!

Он усадил Сеню в своей кухне за стол и принес альбом для монет. Сеня обмер.

— Твоя монета, — говорил между тем Иван Тимофеевич, — оказалась очень редкой. — Вот, смотри, — он раскрыл альбом и ткнул пальцем в целлофановый кармашек. — Видишь, вот здесь...

Сеня с трудом заставил себя посмотреть... Сбитый в двух местах гурт, длинная царапина на императорской бороде...

Комната поплыла и завертелась у Сени перед глазами...

— Вот здесь... буквы... в каталоге не значится... да что с тобой?! — Иван Тимофеевич еще что-то говорил, но Чобот уже не слышал его. Он съехал по стенке на пол и нырнул в мягкую спасительную темноту...

...Пальцы заживали медленно. Гораздо медленнее, чем обещал Иван Тимофеевич. Они цвели матово-желтыми лопухами, плохо слушались и ныли по ночам. Сеня мазал их мазью, делал несложную гимнастику, баюкал, говорил ласковые слова, а то просто пихал под спящего Париса и ждал, пока боль утихнет.

Котенок поправлялся еще медленнее. Он плохо ел, часами лежал на диване без движения, но всякий раз отзывался тихим сопением на любое прикосновение Сени. Чобот добросовестно, но абсолютно равнодушно выхаживал свою будущую зарплату. Он мыл Париса, кормил с ложечки, вычесывал, носил на уколы, по часам запихивал в него таблетки и витамины, походя гладил, иногда разговаривал. И с нетерпением ждал весны, чтобы почувствовать себя наконец-то свободным и счастливым.

Лечение Париса Сеня отрабатывал в клинике Айболита, выполняя разную несложную работу: мыл полы, ездил за товаром, иногда оставался за сторожа. Иван Тимофеевич принципиально не давал Чоботу денег, боясь, как бы тот не напился. Про выпивку Сеня не вспоминал, но жить было на что-то нужно. И он стал петь на рынке. Сначала над ним смеялись. Потом привыкли. А со временем стали просить спеть по заказу: кому романс, кому частушки, кому «Девочку синеглазую». Расплачивались по-разному: деньгами, продуктами, одеждой. Сеня приоделся, привел в порядок свои цвета июльского солнца кудри и очень удивился, поймав на себе однажды несколько заинтересованных женских взглядов...